— Бросит армию и хвост подожмет.
— А обозы с добром?
— Так они в Березине уж давно потонули.
В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.
— Сунутся им назад, господа? — хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. — Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.
— Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…
— Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, — вставил Раевский.
— А все ж, — вслух подумал юный Голицын, — в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.
— Вот именно! — стукнул кулаком по столу Беннигсен. — Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.
— Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, — усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. — И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?
Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.
— Радоваться победе можно, да только помнить надобно, что война-то не кончилась. Она лишь обернулась другой стороной. У нас теперь иной враг, не столько француз, как сама Европа. Дипломаты и цари там не хуже пушек умеют бить, милостивые государи. Вот так-то…
Раевский, в задумчивости глядя в огонь печи, медленно произнес:
— Заради истины, значит, начнется война не по полям да сражениям, а за столами переговоров. Там и оружие другое.
— Так точно, ваше превосходительство, — поддержал Голицын. — Интриги, обещания да клятвопреступства.
— Оно-то так, — кивнул Ермолов, выбивая пепел из трубки. — Но я что думаю… Вот ежели Наполеон выскользнет, то в Вене, в Берлине и даже в Лондоне его опять станут уважать. Пока он на троне, его имя громче пушек нашего поручика Довлатова, — подмигнул мне.
Милорадович вздохнул, улыбаясь уголком губ:
— А если грохнется? Тогда каждая мелкая державка к нему спиной обернется. Ведь уважение к сильным мира сего, это обычай политический, господа.
— Не забывайте, — вмешался Дохтуров, — что на западе его еще ждут. Пруссаки, австрияки, поляки… Они ж не видели, что мы здесь пережили. Им все еще грезится Аустерлиц.
Беннигсен нахмурился, глядя на Михаила Илларионовича:
— Вот вы и правы, граф, что война ныне политикой стала. Наши штыки сделали свое, теперь настала пора интриг. Уж кто кого обманет, тот и выйдет победителем.