Вечером, в доме губернатора, за картами и свечами снова заговорили о будущем.
— Армию мы сохраним, — сказал Раевский. — Солдаты должны отдохнуть, но весной мы можем двинуться за Неман. До самого Парижа, коли будет приказ.
— Не спешите, Николай Николаич, — оборвал по-дружески Кутузов. — До Парижа путь лежит чрез Вену, Берлин, а то и чрез ненавистный нам Лондон. В Петербурге, извольте, наших врагов не меньше, нежели в парижских салонах. Аракчеев, Зубов такие же маршалы, как Мюрат и Даву, только иного поля. Их оружие, смею вам доложить, это слухи, доклады, ласки царские. И, быть может, они опаснее, чем сам Бонапартий, холера им в душу…
Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:
— Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…
— Да брось ты этот таз, Прохор! — смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. — Не бросишь?
— Не брошу.
— Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.
— Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.
— Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.
— Чего-о?
— Ладно, сформулирую по-другому…
— Што изволите сказывать?
Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.
Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».
На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.
В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.