— Ваша светлость, — осмелился подойти Кайсаров, лицо его светилось мятежной горячностью, — дайте мне полк кирасир и сотню казаков. Клянусь небесами, я возьму эту переправу.
— Ох, Паисий, голубчик, горячая у тебя кровь. А ежели не возьмешь? Тогда не тебе одному погибель, но и тем, кто пошел за тобой. Милорадович с Дохтуровым даже взять не могут, а у них полков поболе, чем у тебя.
В этот миг вновь подоспел вестовой. Письмо! От Платова. На торопливо исписанном листе сообщалось, что французы уже начали жечь мосты позади себя. Дым и пламя поднимались в темное небо, и слышно было, как рушатся бревна, скрепленные наспех железом.
— Сожгут, и конец делу, — сказал Иван Ильич, встряхивая руками. — Тогда император уйдет, и мы упустим свой случай!
— Не уйдет, — глухо ответил Кутузов. — Не для того сам Бог привел его на эту реку, чтоб даром отпустить.
И точно в подтверждение его слов от дальней переправы донесся гул, выстрелы, крики, треск. Казачья ватага Платова наткнулась на французскую колонну, рубясь в темноте, сшибая врагов прямо в воду. Я вскинул бинокль, хотя в ночи мало что можно было разглядеть, и все же в дрожащем свете костров и пожарищ увидел, как среди куч бегущих, теснимых французов мелькала коляска, окруженная плотным строем гвардейцев. Она медленно, словно через вязкую грязь, пробиралась к мосту, и по моему нутру пробежал холодок.
— Неужто сам Бонапартий? — заметив мое потрясение, перехватил бинокль хозяин. — Сдается мне, его коляска уже у самой воды…
Михаил Илларионович словно очнулся от дремоты, прижал стекла к единственному глазу, и какое-то время над кострами слышно было лишь потрескивание сучьев с далеким ревом переправы.
— Он, паршивец! — глухо выдохнул Михаил Илларионович. — Сам, сам проклятый император. Но уже не успеем, черти его раздери. Уходит…
Штабные замерли. Никто не решался произнести ни слова. Даже Давыдов, еще недавно горевший нетерпением, нахмурился, прикусив губу.
Коляска на французской стороне застряла в давке обозов. Гвардейцы отчаянно размахивали саблями, пробивая путь через бегущую толпу. Я ясно видел, как офицеры махали руками, требуя открыть дорогу, как кто-то из солдат упал прямо под колеса. В ту минуту казалось, протяни руку, и можно будет схватить Бонапарта за полы сюртука.
— Ударить бы! — прошептал Голицын. — Хоть одним эскадроном…
Тяжело вздохнув, Михаил Илларионович опустил бинокль:
— Слишком рискованно. Нет, господа… лучше пусть он пока убегает. Опосля переправы мы уж догоним его с божьей волей.
Все молчали. Я чувствовал, как внутри у каждого рвалось: «А вдруг именно сейчас судьба России в наших руках?» Но ни один не решился ослушаться старика.