— А кто сказал, что это о работе? Лучше через час или через полтора?
Вот пристал!
— Не надо заезжать, Ярослав Романович. Всё, что вы хотели мне сказать, скажете в понедельник на работе.
Я отключилась. На душе стало тоскливо.
Нет, не буду я забирать заявление. Не хочу я его видеть каждый день. Не хочу с ним работать. Отсижу две положенные недели и уйду. Две недели как-нибудь выдержу. Ту же Люську на своё место подучу, она хотела. Или новую девочку найдёт. Я всё покажу, но работать с ним не буду.
— И не спрашивай меня почему, — стиснула я мордочку Фильки в прихожей, заглянув в его зелёные глазищи. — А хозяйка твоя где? Насть! — крикнула я.
Но Настина встреча, похоже, состоялась. МЧ позвонил. И сейчас они или неплохо проводят время, или выясняют отношения. Если придёт к утру счастливая — первое. Если вечером и несчастная — второе.
Я простояла минут двадцать в душе, смывая с себя тревоги дня. И уже вышла, завернувшись в два полотенца: одно тюрбаном на голове, другим прикрыв всё остальное, когда в дверь позвонили.
— Ну значит, поругались, — сказала я и распахнула дверь.
Распахнула слишком резко: оба полотенца пришли в движение.
Но я успела подхватить только «тюрбан».
— Такой горячий приём я и не ждал, — сказал Тропинин, бессовестно глядя на всё, что теперь не было прикрыто полотенцем.
Потом нагнулся, чтобы его поднять. Но у меня в руках было второе, и я уже успела испортить ему обзор.
Ярослав Тропинин стоял в моей прихожей с влюблённым взглядом, букетом в одной руке и полотенцем в другой.
И пусть мурашки, что предательски побежали по всему моему телу, — всего лишь из-за мокрой тряпки, которой я кое-как прикрылась, меня словно откинуло на два года назад.
Когда мы с Машкой танцевали у себя в каюте под Ню и орали:
Просто хочет счастья в полпервого ночи…
Чтоб глаза в глаза, а земля уплывала…
Чтоб кругом гроза, а любовь согревала…
Я так отчаянно хотела верить этим глазам.
Так невыносимо хотела с ним взлететь и не разбиться.
Раствориться в нём. Остаться с ним.
Но он и правда меня подвёл. И ничего честного в этом не было.
Он, а не Шестов. Шестов стал просто пластырем — поняла я с такой ослепительной ясностью, что тогда на самом деле случилось, словно только что прозрела.
Он разбил мне сердце. Он. Я даже себе побоялась в этом признаться, зная, что продолжения не будет, и предпочла уйти, забыть, найти счастье в других отношениях.
Но это был он. Всегда был он.
— У меня день рождения в сентябре, — равнодушно посмотрела я на букет.
— Понял, — Тропинин бросил цветы за дверь и плотно её закрыл. — Поговорим?