Он попытался добраться до пилота — промахнулся. Самолёт странно качнулся, линия огня сползла назад, нашла хвост «Мессершмитта» и аккуратно, без лишних вопросов, срезала тому один киль, словно плохой парикмахер с опасной бритвой и в дурном настроении.
Вражеский самолёт сорвался в пикирование, явно не согласовав это решение ни с пилотом, ни с инструкцией. «Сто десятый» дёрнулся, завалился на крыло и пошёл вниз, оставляя за собой чёрный след, похожий на подпись под собственным приговором.
Радости у Поля почему-то не случилось. Его вдруг вывернуло всем, что успело накопиться в желудке — кальвадосом, недопереваренным мясом и чем-то зелёным, что и само, по-видимому, уже не помнило, чем было до попания внутрь французского командира. В кабине резко запахло тухлятиной, и почти сразу в его самолёт ударило несколько раз. Не смертельно, но достаточно, чтобы мотор закашлялся, а воздух наполнился запахом горелого.
Поль выругался, дёрнул ручку и вывел машину из боя, заставив её уйти вниз. Прикрываемый ведомым, он заковылял прочь от крутившейся вокруг смертельной карусели. Они уходили, дымя и теряя высоту, и каждый метр прочь давался с усилием, как будто небо неохотно отпускало их из своих липких, горячих рук.
Лёха с Роже, отстав от Поля с ведомым, свалились прямо на вторую пару «сто десятых», и тяжёлые крупнокалиберные браунинги тут же дали о себе знать. Воздух вокруг стал плотным, злым, прошитым трассами. От «мессера» полетели куски обшивки.
Именно в этот момент сверху пришли они.
Пара «сто девятых» — узких, быстрых, стремительно смертельных — вошла в бой резко, как нож мясника в приготовленную к разделке тушу. Без предупреждений, без разведки, без всяких вступлений.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
В кабине «Кёртиса» Лёха боролся не столько с немцами, сколько с самолётом и с самим собой. Мир вокруг ещё не до конца собрался. Его тошнило, небо плыло в разные стороны, приборы норовили съехать в сторону, коллиматор дрожал и двоился, будто ему тоже было нехорошо. Противные педали нажимались ровно в противоположные стороны, ручка дрожала и старалась выпрыгнуть из пальцев.
Самолёт вёл себя безобразно. Он то чихал, то тормозил в высоком небе, то, наоборот, нёсся в вираж, как припадочный, то крутил какие-то кривые бочки, то вдруг шёл ровно, не желая поворачивать.
Лёха стиснул зубы, чтобы не расплескать содержимое по кабине, и заставил руки работать отдельно от головы. Руки, как оказалось, всё прекрасно помнили и не нуждались в руководящем воздействии головы.