— Вот сволочь лягушачья!.. — пробормотал в кабине «мессершмитта» Вернер и начал строить новый заход.
Сегодняшний бой явно обещал быть длиннее, чем планировалось. И куда менее аккуратным.
Самый зверский способ протрезветь
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Лёхе казалось, что он наконец-то пришёл в себя. Мир вокруг ещё временами вёл себя странно — тянулся, дробился, будто его прокручивали в замедленной съёмке, — но в целом стал заметно добрее и даже, как ни странно, располагающим к жизни.
Это ощущение было знакомым. Он уже проходил через такое.
Когда-то давно, в другой жизни, они умудрились напиться в учебной части ВДВ — после присяги и похода в увольнение. И на следующее утро они были подняты сержантами с тем особым выражением лиц, при котором становится ясно, что процесс воспитания дебильных и молодых организмов запущен. Их — вчерашних студентов, а ныне солдат Советской армии — молча построили и погнали бежать кросс. Те, кто падал или просто отставал, поднимались точными, экономными пинками сержантов и они снова бежали. К концу трёхкилометрового кросса пьяных не осталось вовсе. Зато начались отжимания. Потом приседания. Потом ещё одни отжимания. Потом они стали перемежаться и закончились снова кроссом. И лишь часа через три Лёха, уже абсолютно трезвый, уставший как собака, злой и искренне проклинающий собственную глупость, ввалился в казарму, ощущая к жизни ровно одно чувство — ярость.
Сейчас происходило почти то же самое. Алкогольные пары жестоко и безжалостно вымывались из головы чистым кислородом и перегрузками, оставляя после себя злость и острое, почти физическое желание растерзать этих поганых немцев, которые сорвали похмелье, обещавшее быть таким долгим, мягким и исключительно приятным.
— Зверский способ протрезветь… — подумал Лёха, вгоняя самолёт в вираж и чувствуя, как вместе с перегрузкой возвращается ясность. Но оказалось ненадолго.
Проклятые «мессеры» вели себя безобразно. Они размножались: один вдруг становился двумя. Потом тремя. Они лезли в прицел, кружились, накладывались друг на друга, расползались, как плохо высушенные фотографии. Крылья множились, хвосты двоились, и небо внезапно наполнилось серыми силуэтами, будто кто-то щедро рассыпал их пригоршнями.
— Во дают… — с искренним изумлением высказался Лёха. — Восемь стволов — и всё небо в попугаях… тьфу, в сто десятых.
Он моргнул. «Сто десятые» не исчезли.
Наш герой даже не стал зажмуривать один глаз, выровнял дыхание и заорал, не стесняясь эфира и собственных мыслей: