Он сидел за маленьким круглым столиком в главное зале «Мулен-Руж», потягивал кислое белое вино и со снисхождение смотрел на сцену, как взрослый смотрит на расшалившегося ребенка.
Там кружилось классическое ревю.
Перья. Корсеты. Чулки. Блёстки.
Ноги взлетали в канкане так высоко, будто собирались оторваться от хозяек и улететь воевать самостоятельно. Молодые женщины старательно закидывали стройные ноги — в облегающих шёлковых панталончиках, в чулках, в блёстках и перьях, ловко балансируя между приличием и откровенностью.
Эротика здесь была не в лоб и не напоказ. Она пряталась в движениях, в взглядах, в полуулыбках и в лёгком покачивании бёдер. Танцовщицы будто всё время обещали больше, чем показывали, и именно этим держали зал в напряжении.
Каждый жест был выверен, каждая пауза — продумана. Ни грубости, ни вульгарности, ни истеричного стремления шокировать публику. Только игра, намёк и тонкая граница, по которой они уверенно шли, не сваливаясь ни в пошлость, ни в скуку.
Лёха посмотрел, прищурился, покрутил в пальцах бокал и философски подумал:
Ну да… Далеко вам ещё до двадцать первого века.
В этот момент к нему наклонился взбудораженный Анри, раскрасневшийся, с глазами, как у человека, впервые увидевшего электричество, и прошептал с таким восторгом, будто только что раскрыл главную тайну мироздания:
— Кокс… Представляешь… Они… внутри… бритые! Ну там! Все!
Он даже для убедительности махнул рукой куда-то в сторону взлетающих ног на сцене.
Лёха посмотрел на подпрыгивающего от счастья Анри, потом на сцену, потом снова на Анри — и не выдержал.
И заржал.
Громко. От души. Почти со слезами.
Улыбки повышенной опасности
Конец мая 1940 года. Академия изящных искусств, левый берег Сены, Париж.
Париж ещё держался. Делал вид, что держится. Трамваи звенели, кофе в булочных пах так же, как и неделю назад, и только газеты лежали на прилавках с таким выражением лица, будто уже всё знали.
Мадлен Рено-Ришар, художница, шла по набережной к Парижской школе изящных искусств — старейшей художественной академии Франции, в своём неизменном сером пальто, с папкой под мышкой и выражением человека, который считает, что если уж мир и рушится, то пусть делает это аккуратно, не пачкая краски.
Два раза в неделю она вела курс для выпускников — «Техника сфумато и психологический портрет эпохи Высокого Возрождения». Студенты между собой называли его проще: «Как малевать под Леонардо, чтобы преподаватель не выгнала».
Мадлен требовала:
— Меньше контура. Больше воздуха. Не надо рисовать улыбку так, будто модель съела что-то подозрительное и теперь не знает, как выпустить воздух.