Она умела быть строгой. И умела быть язвительной.
В тот день она как раз объясняла, почему Леонардо да Винчи писал не глаза, а пространство вокруг них, когда в дверях мастерской возник сухонький силуэт в поношенном пальто.
Анри Дюваль, её старинный приятель и смотритель Лувра.
Человек, который знал каждую трещину в штукатурке музея лучше, чем большинство людей знали собственных родственников.
— Мадлен, — позвал он негромко.
Она обернулась.
— Анри! Какая прелесть! Вы пришли проверить, не стащили ли мы у вас ещё одну Венеру?
— Надеюсь, что нет, — ответил он, смеясь.
Она отпустила студентов на перерыв и вывела его в коридор, пахнущий растворителем, красками, мокрым гипсом и свежим холстом.
— Как вы! Не видела вас миллион лет! Вы совершенно не изменились! Что привело вас к нам?
— Вы мне льстите, моя дорогая!
Они обсудили за минуту ещё миллион тем, и Анри, понизив голос, сказал:
— Решил помочь нуждающемуся студенчеству, да и самому немного заработать, чего уж. Мне нужны хорошие копии «Джоконды». Срочно.
Мадлен удивлённо распахнула глаза и моргнула.
— Зачем?
Анри печально вздохнул.
— Есть один состоятельный господин. Чудаковатый. Коллекционер. Он хочет разыграть гостей на день рождения.
Мадлен тихо усмехнулась.
— Парижане неисправимы. Тут война, хаос, а у них день рождения!
— Он платит хорошо, — добавил Анри грустно и мягко, разведя руками, мол, видишь, чем приходится заниматься. Сто франков.
Она остановилась.
— За одну?
— За конкурс. Нужно пять лучших работ.
Мадлен на секунду представила лица своих выпускников. Май 1940 года. Заказы редки. Галереи осторожничают. Половина клиентов уезжает на юг.
— Сто франков… — повторила она задумчиво. — На пиво им точно хватит.
Она рассмеялась.
— Вы прекрасно знаете, как их мотивировать!
Через десять минут мастерская гудела.
— Хорошо. Но это должны быть действительно достойные копии. Никакой халтуры. Если мой богач решит сравнить с оригиналом, ему не должно быть стыдно.
Мадлен встала перед мольбертами.
— Господа и дамы. У нас конкурс. Пять лучших копий «Джоконды». Приз — сто франков. На пиво.
В мастерской поднялся гул, будто объявили мобилизацию, только добровольную.
Принесли старые репродукции, альбом с фотографиями, даже достали крошечную рождественскую открытку с «La Joconde», выцветшую по краям.
— Сфумато! — кричала Мадлен, метаясь между холстами. — Не рисуйте ей зубы! У неё нет зубов! У неё улыбка!
Краска ложилась на холст, кисти летали, иногда раздавались возгласы, студенты пытались добиться той самой полуулыбки, которая ускользала, как обещание.
Через три дня в мастерской стояло восемь исключительно приличных «Мона Лиз». Каждая чуть своя, но каждая — достойная.