Правее города виднелись точки самолётов — сначала едва заметные, почти ленивые, а потом быстро растущие, наливающиеся массой и скоростью, словно кто-то крутил ручку оптического зума в сильном приближении прямо на небе.
Немцы работали методично и уверенно, так, как работают люди, которым кажется, что времени у них в избытке. Без суеты, без резких движений, будто это не бой, а аккуратно расписанная процедура.
— Мессершмитты! «Сто десятые», — Поль увидел почти сразу и прохрипел в рацию, — Атакуем.
Тяжёлые, самодовольные, мессершмитты шли правее и ниже, плотными парами, прикрывая болтающиеся ещё ниже пикировщики и, судя по всему, не особенно ожидая, что кто-то решит вмешаться. Машины шли как хозяева неба — спокойно, основательно, с видом людей, которые уже всё для себя решили.
Поль не стал выдумывать. Он зашёл сверху, опустил нос и заставил свой толстолобый самолёт уйти в пологое пикирование. «Сто десятые» заметили его почти сразу и начали входить в вираж, пытаясь развернуться и встретить атаку.
Поль продолжал, не раздумывая. Он слегка откорректировал траекторию и тоже вошёл в вираж, закручивая самолёт всё теснее, словно пытался выжать из машины последнюю каплю совести. Зрение серело, мир терял краски и становился похож на старую газетную фотографию, но именно в эту серую, безликую пелену аккуратно, почти вежливо, вполз хвост серого «сто десятого».
Лицо Поля было сведено таким напряжением, что любая мимика исчезла, а мозг, укутанный ватой алкоголя и перегрузки, испытал редкое и вполне приличное чувство радости. «Сто десятый» не умел крутиться. Это было известно всем — кроме, по-видимому, самих «сто десятых». Самолёт был большим, быстрым, отлично вооружённым и уродливым, как банковский сейф с крыльями, и поворачивал он соответствующе — как авианосец, которому вдруг вздумалось развернуться в маленькой гавани без лоцмана.
Противник вошёл в поле зрения, затем, с достоинством падающего шкафа, вполз в коллиматорный прицел. Поль не спешил. Он затягивал вираж ещё сильнее, словно медленно завязывал узел, в который вот-вот кто-то должен был попасться. Он считал упреждение, терпел, давил и ждал — а потом, в самом конце этого представления, с чувством нажал на гашетку.
Четыре крыльевых пулемёта «Кёртиса» заговорили сразу. Они трещали яростно и с удовольствием, будто долго копили обиду на весь окружающий мир и наконец получили возможность высказаться. Поль целился в левый двигатель — и попал. Из мотогондолы хлынул чёрный дым, густой, как сливки в приличном ресторане, и плотный, как бархат на креслах для особо важных персон.