Когда его выводили из кабинета, тяжелая дверь в коридор с лязгом распахнулась, и в нее торопливо вошел следователь Евгений Львович.
— А, Гудковский… — сказал он усталым голосом, проходя к себе в кабинет.
Роберт удивился такому обращению, вошел вслед за ним и остановился у двери. Следователь указал ему на стул.
— Садись. Боже, какая нервная работа, — поморщившись, пожаловался ему Евгений Львович, подбирая свой уже наметившийся сытый животик, чтобы протиснуться за стол. — Надо план выполнять. А как ты его выполнишь?
Роберт еще больше удивился такому приему. Он отодвинул стул и сел, положив руки перед собой.
Первый день после детства
Перед самыми экзаменами напряжение в школе достигло своего предела. Казалось, воздух в классах стал тяжелее от бесконечных контрольных, консультаций, дополнительных занятий и тревоги, витавшей буквально повсюду. Учителя ходили особенно строгие и усталые, старшеклассники почти не смеялись, а в коридорах вместо привычного шума теперь чаще слышались торопливые разговоры про билеты, сочинения, формулы и оценки. Всем вдруг стало не до шуток — приближались решающие испытания, за которыми уже маячила взрослая жизнь, пугающая своей неизвестностью.
Алик Сташевский Яну демонстративно игнорировал. Несмотря на все её осторожные попытки помириться, он только морщился, отворачивался или бросал в ответ что-нибудь колкое и обидное, словно нарочно стараясь сделать ей больно и навсегда отбить желание снова к нему подойти. И от этого на душе становилось ещё тяжелее, потому что Яна слишком хорошо чувствовала: за всей его холодностью скрывается вовсе не равнодушие, а какая-то упрямая, мучительная обида, с которой он сам не знает, что делать.
После школы и по выходным к Яне часто приходил Серёжка Орлов, и они вместе готовились к экзаменам. Иногда к ним присоединялся Саша Погодин, раскладывал тетради, принимался с очень серьёзным видом что-то объяснять и рассуждать, но в итоге, как всегда, только смешил всех своими неожиданными замечаниями и забавной важностью, а Чуча неизменно появлялась ближе к концу занятий, жалобно вздыхала, строила смешные рожицы и совершенно бессовестно списывала уже готовое, вызывая у остальных невольный смех. Всё это было таким привычным, родным и одновременно каким-то удивительно хрупким, будто каждый из них уже чувствовал: совсем скоро эта жизнь закончится и больше никогда не повторится.
Вадим избегал Яну и прятал глаза всякий раз, когда они случайно сталкивались в школьных коридорах. Оля Петренко уже совсем перестала ходить на занятия — беременность стала слишком заметной, и вокруг её имени теперь постоянно шептались вполголоса. Школьная жизнь медленно расползалась по швам, менялась прямо на глазах, и от этого становилось тревожно.