Но возвращение означало не просто борьбу с мачехой. Оно означало войну — настоящую, кровавую, что уже стояла у порога Империи. Оно означало необходимость сделать выбор, от которого зависели бы сотни, тысячи жизней. И оно означало прощание с этим миром, с Аней, с относительной безопасностью и простотой здешней жизни.
Дверь в комнату тихо приоткрылась, и на пороге появилась Аня. Она стояла, прислонившись к косяку, в своем старом домашнем халате, со скрещенными на груди руками. Ее взгляд был серьезным, лишенным обычной иронии.
— Лина? — тихо позвала она. — С кем ты разговаривала?
Я подняла на нее глаза. Говорить было трудно, слова цеплялись за горло, но я заставила себя. Она заслуживала правды.
— С ними, — прошептала я. — С Кассианом и Артуром Логаном. Они… нашли способ связаться. Ритуал какой-то, через миры.
Аня медленно вошла в комнату и села на край кровати рядом со мной. Пружины слегка скрипнули.
— И? — спросила она односложно, но в этом коротком слове читалась готовность выслушать все, что угодно.
Я рассказала ей о мерцающем видении, о разговоре. О раскрытом заговоре, о шатком положении Империи, о надвигающейся войне. И о Карэн. О ее новом, подлом юридическом ударе, цель которого — отобрать у меня Лунную Дачу, пока меня нет. Мои слова становились все более резкими, голос дрожал от ярости и горечи.
— Она даже не остановилась после всего! — вырвалось у меня. — Она знает, что ее брат арестован, что их план провалился, но ей все мало! Она хочет отобрать последнее! Ту самую Дачу, которую я спасла, в которую вложила всю душу! Она хочет вышвырнуть на улицу Гримза, Инну с Мило, Кевина, всех! И все это под предлогом того, что я «без вести пропавшая»!
Я сжала подвеску так сильно, что дерево врезалось в ладонь.
— И они там… моя команда… — голос мой наконец сломался. — Они одни. Кассиан говорит, что обеспечил их поддержкой, но им нужна я. А я их бросила. В самый неподходящий момент.
Я замолчала, смотря в пол, чувствуя, как предательские слезы жгут глаза. Я не плакала с того момента, как очнулась здесь. Но сейчас все накопившееся напряжение, страх, чувство вины и бешенство на мачеху вырвались наружу.
Аня ничего не сказала. Она просто обняла меня за плечи и прижала к себе. Ее объятие было крепким, молчаливым, полным той простой, не требующей слов поддержки, которую может дать только самый близкий человек. Мы сидели так несколько минут, пока мои рыдания не стихли, превратившись в прерывистые всхлипы.
— Дура, — наконец сказала Аня, ее голос был хриплым, но мягким. — Ты же не бросила. Ты спасала жизнь. Человека, который для тебя как отец. Любой на твоем месте поступил бы так же.