Аня молчала. Ее взгляд метался от засахарившегося меда ко мне, и в ее глазах читалась не просто растерянность, а настоящая борьба между тем, что она видела, и тем, во что могла поверить.
— Ладно, — наконец выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Допустим, ты каким-то чудом умеешь управлять… временем или энергией. Но это все еще не доказывает, что ты Лина. Докажи, что ты — это она.
Она скрестила руки на груди, и ее взгляд стал жестким, испытующим.
— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как сердце заходится от нервного ожидания. — Задавай вопросы. Любые.
— Как звали ту рыжую кошку, что жила у нас в детдоме?
— Цыпа, — не задумываясь, ответила я. — Мы ее звали Цыпа. А потом она родила котят в старом чемодане в подвале, и мы с тобой тайком носили ей молоко и хлеб.
Аня не дрогнула.
— Какой был номер нашей палаты в больнице, когда мы в десять лет одновременно слегли с ангиной?
— Не палата, а бокс. Номер семь. Мы рисовали смешные рожицы на пластырях и клеили их медсестре на халат, когда она засыпала.
— Что я подарила тебе на шестнадцатилетие?
— Ты украла для меня книгу, — я улыбнулась горькой улыбкой. — «Химия и жизнь» из библиотеки института, где подрабатывала уборщицей. На первой странице ты написала: «Лина, не становись занудой».
— Что… что я сказала тебе, когда ты уходила от Дмитрия? — ее голос стал тише.
— Ты сказала: «Вытри сопли, дура. Завтра будет новый день, и мы найдем тебе кого-нибудь получше». А потом мы напились дешевого вина и пели песни Подгородецкого под гитару до самого утра.
Я видела, как по щеке Ани скатилась слеза. Она смахнула ее с раздражением.
— Черт… — прошептала она. — Это действительно ты. Но как, Лина?
— Я не знаю, — тихо сказала я, подходя ближе.
Я не смогла сдержаться, и слезы хлынули из моих глаз. Аня смотрела на меня, и ее собственное лицо исказилось от боли и понимания.
— Боже… Лина… — она сделала шаг вперед и схватила меня в объятия, крепкие и надежные, как в детстве. — Дура ты рыжая! Я же думала, ты умерла! Я тебя похоронила!
Мы стояли, обнявшись, и рыдали друг у друга на плече — две взрослые женщины, пережившие невозможное. Наконец Аня отстранилась, вытерла лицо и посмотрела на засахарившийся мед, потом на меня.
— Ладно. Значит, ты побывала в сказке, — она тяжело вздохнула. — Рассказывай все. С самого начала. И не вздумай ничего упустить.
Тем временем в Аэлисе
Воздух в кабинете принца Кассиана был густым от дыма дорогой сигары. Он стоял у огромного окна, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу. Но вместо огней он видел лишь одно: как она исчезает. Как пространство сомкнулось вокруг нее и того старика-шофера, оставив после себя лишь абсолютную, оглушающую тишину.