Мимо пробежала стайка девчонок, и среди них я узнал внучку Елизара. Та самая худенькая девочка с огромными испуганными глазами, которую я когда-то лечил от кашля, отпаивая травами еще у «Медвежьего угла». Сейчас она вытянулась, окрепла, на щеках играл здоровый румянец. Она помогала Марфе на кухне, и её звонкий смех перекрывал даже шум ветра. Если бы не наши тепляки и не та медицина, что я притащил сюда, её бы давно прикопали под сосной. Ради одного этого смеха стоило ворочать горы.
Аня вошла в комнату, когда я снова вернулся к столу. Она положила передо мной лист плотной бумаги, исписанный её аккуратным почерком.
— Посмотри, Андрей. Я составила родословную нашей артели, — тихо сказала она, присаживаясь на край скамьи.
Это не была бухгалтерия. Это была память. Имена всех, кто пришел к нам с первого дня, даты, связи, семьи. Генеалогическое древо нашего нового мира. Я скользил глазами по строчкам, и за каждым именем вставало лицо. Обветренное, чумазое, с хитрым прищуром или усталыми складками у рта. Я помнил каждого. Помнил, как они сомневались, как злились, как впервые удивлялись свету керосиновой лампы.
В списке мелькнуло имя Потапыча. Бывший «двойной агент», которого когда-то шантажировал Демидов, угрожая его семье. Мы давно выкупили его долги, обеспечили безопасность. Сейчас старик работал мастером в литейке, а его дочь и внучка жили здесь же, на прииске, под нашей защитой. Он больше не оглядывался по сторонам, ожидая удара в спину.
— А вот это, пожалуй, самое важное, — Аня указала на нижний край листа.
Там стояли имена Черепановых. Ефим и Мирон официально получили вольную. Это стоило нам немалых хлопот и денег, но теперь они были свободными людьми. Инженеры по статусу, уважаемые мастера. Их имена теперь красовались на патенте нашего дизельного локомотива рядом с моим. Видеть радость в глазах Ефима, когда он подписывал документы, было бесценно. Он перестал быть «крепостным умельцем», он стал творцом.
Внутри наступило странное оцепенение — то самое, что приходит после завершения долгого и изнурительного пути. Я понимал, что закрыл почти все долги. Перед людьми, которых вырвал из нищеты. Перед обстоятельствами, которые пытались меня сломать. Перед собственной совестью, которая требовала не просто выжить, а созидать. Единственный долг, который я еще нес, был долгом перед будущим. Перед этим миром, который я так бесцеремонно начал менять.
Вечером я зашел в детскую. Димка спал, раскинув руки, его дыхание было ровным и тихим. Я присел на край кроватки, глядя на его безмятежное лицо.