С этого момента поломки перестали казаться трагедиями. Они превратились в дофаминовые инъекции. Формировался четкий, ускоряющийся ритм: отказ узла — быстрая диагностика — ремонт в кузне — повторный старт. Дизель работал все увереннее, сбрасывая с себя эти механизменные детские болезни, словно ребенок, теряющий молочные зубы. Раевский строчил отчеты, Мирон крутил гайки, а я анализировал потоки данных. Мы срастались с этой машиной.
К концу января мы вышли на стабильные два часа работы под максимальной нагрузкой без единого чиха. Расход дистиллята удалось ужать до скромных трех литров в час за счет ювелирной настройки угла опережения впрыска. Дизель теперь крутил не только жернова, но и самодельный водяной насос. Вода из ледяного ручья бодро бежала по трубам прямо в накопительные баки кухни и бани. Десяток мужиков одномоментно освободились от каторги таскания обледенелых ведер в гору.
Вокруг царила рабочая суета. Те самые забойщики, которые неделей ранее истово крестились при виде вспышек из трубы, теперь спокойно сидели на корточках в двух шагах от работающего цилиндра, раскуривая свои трубки. Технологическое чудо стало банальным бытом. Грохот перестал пугать, превратившись в привычный фоновый шум, вроде стука кузнечного молота или шума порога на реке.
— Андрей Петрович! — кричал мне Ермолай сквозь гвалт. — Чего он всего два часа тарахтит? Давай на всю смену заводи, а то баня стынет! Люди уже привыкать к хорошему начали и требовать большего.
Артельщики, присланные мне под надзор самим Николаем, тоже времени зря не теряли. Их отряд вгрызался в работу внутри наших тепляков на дальних делянках, осваивая глубинную зимнюю добычу золота. Они возвращались на базу, волоча на себе лотки, доверху засыпанные жирным, крупным песком, и прибывали в перманентном шоке от объемов. Парни заходили в тепло конторы, снимали заиндевевшие шапки и тихо, между собой, называли меня колдуном. В их тоне не было церковного осуждения — лишь глубочайшее, почтительное благоговение перед человеком, который заставил уральскую зиму работать на себя.
К концу месяца морозы пересекли черту минус тридцать градусов. Лес звенел, словно сделанный из хрусталя, ветки осыпались колючей крошкой при малейшем дуновении ветра. Вдохнуть полной грудью на улице означало получить спазм легких. Я скинул заледенелый тулуп и толкнул обшитую войлоком дверь нашего «пилотного» барака.
В лицо ударила тугая, плотная волна сухого и одуряюще приятного тепла.
Я шагнул внутрь, и напряженные под грузом пудовой одежды плечи мгновенно расслабились. Щёки, только что немевшие от стужи, приятно закололо. Воздух пах нагретой сосновой смолой и чисто вымытым деревом. Термометр на стене уверенно показывал плюс двадцать три по Цельсию. Помещение больше напоминало курортную зону, чем таежное жилье суровых старателей. Мужики расхаживали по половицам босиком, оставшись в одних льняных исподних рубахах, и лениво резались в карты за длинным столом.