За спиной в доме послышалось шевеление и голос Ани. Она что-то говорила Димке — тихо и нараспев, с той мягкостью, которую приберегала только для сына и для меня в редкие минуты, когда я позволял себе её увидеть.
Из-за угла барака выступила знакомая фигура. Игнат. Выправка даже в толстом армяке читалась безошибочно.
Он подошёл к крыльцу, остановился в трех шагах и козырнул по-уставному. Жизнь на прииске не выбили из него эту привычку.
— Доброго утра, Андрей Петрович. На постах тихо, на складах всё по описи, лошади кормлены, люди здоровы. Происшествий за ночь не было. Разрешите идти?
— Иди, Игнат. И спасибо.
Он чуть наклонил голову — не кивок подчиненного, а скорее жест равного — и пошел дальше, скрипя снегом. Я смотрел ему в спину и думал о том, что этот человек был под Бородино и брал Париж, а теперь обходит с утренней проверкой уральский прииск в тайге. За все годы он не пожаловался ни на что, ни разу. Нашел здесь то, чего, наверное, не смог найти после войны — не награды, не пенсию, а смысл. Место, где его выправка и дисциплина не воспринимались как чудачество отставника, а шли в дело.
Из леса, со стороны северной тропы, показалось движение. Фома. Быстрый и легкий, он шел на лыжах, сделанных Елизаром по старому таёжному обычаю, скользя между стволов, как тень, и через минуту уже был у конторы. Отряхнул снег с рукавиц, коротко поклонился.
— Утренний рапорт, Андрей Петрович. На Синтуре добыча идет ровно, за вчерашний день бочек набежало девять. Дорога до третьего тепляка чистая, волки крутились, но близко не подходили — собаки отогнали. Керосин Северцев ждет на станции к полудню, я людей предупредил.
Я смотрел на этого парня и вспоминал, как Фома удивленно смотрел на любые мои новшества. А теперь он руководил всей нефтяной логистикой от Лисьего Хвоста до Синтура. Семьдесят верст таёжных путей, восемь тепляков, бригады, возчики, бочки, сани, вездеходы — всё это держалось в его голове, как будто он с детства учился в петербургской академии, а не в избе старовера.
— Иди, отдохни с дороги, — сказал я ему. — Потом к Ане зайди, она тебе по складам сверку даст.
Фома кивнул и скользнул на своих лыжах в сторону жилых домов.
Из избы, стоявшей чуть на отшибе, у самой кромки леса, вышел Елизар. Борода его за эти годы поседела окончательно, иней садился на неё мгновенно, превращая старика в некий отголосок сказочного образа, какими пугали детей в деревнях. Посох в руке, валенки подшиты свежей кожей. Он шел к бане, не торопясь, как ходил всю жизнь. Увидев меня на крыльце, приподнял слегка руку — молчаливое «доброе утро» от человека, который когда-то пустил пришельца из другого мира в свой дом, потому что я спас его внучку от кашля и от смерти. Я коротко кивнул в ответ.