На ладони лежал самородок. Он был размером с фалангу пальца, неправильной формы, напоминающий застывшую каплю солнечного света. Металл выглядел живым и теплым, сохранившим в своих порах частицы алтайского песка.
— Это я сам нашел, Андрей Петрович, — Ермолай протянул золото мне. — На притоке Ануя, в первый же день. Хранил вот. Это для вашего сына. Пусть у Димки будет первое алтайское золото. Как знак, что отец его не зря эту кашу заварил.
Я взял самородок. Он оказался удивительно увесистым для своего размера. Я чувствовал его плотность, его древнюю, первобытную силу. Это был не просто подарок, это был символ нашего успеха, подтвержденный трудом и риском.
Я подошел к секретеру и открыл шкатулку, где хранил свои самые важные вещи. Положил самородок рядом с сапфировым перстнем Великого Князя и обручальным кольцом. Три предмета, три разных силы, соединившиеся в моей жизни.
— Спасибо, Ермолай, — произнес я негромко, оборачиваясь к нему. — Ты прав. Это не просто золото. Это доказательство. Теперь мы точно знаем: мы можем строить и за тысячу верст отсюда. И то, что мы построим, будет стоять крепко.
Рассвет над «Лисьим хвостом» давно уже не начинался с надрывного кашля замерзших людей и отчаянного треска дров под топорами. Теперь его возвещал рокот. Низкий и басовитый гул дизелей, который пробивался сквозь утренний туман, заполняя долину ощущением силы. Я вышел на крыльцо конторы, застегивая на ходу меховой жилет. Морозный воздух обжег легкие, но в нем больше не было той безнадежной, колючей сырости. Вместо нее пахло прогрессом — ароматом солярки и горячего железа и еще едва уловимым шлейфом кислот от наших опытов.
Я не шел с проверкой, нет. Просто захотелось вдохнуть этот воздух, прежде чем суета дня затянет в бесконечный водоворот чертежей и планов. Под сапогами хрустел плотный наст, а в окнах бараков уже брезжил мягкий свет керосиновых ламп. Три года. Всего три года назад здесь была лишь горстка отчаявшихся людей, вгрызающихся в мерзлую землю, а теперь… Теперь я видел подлинную цивилизацию, вросшую в хребты Урала.
В бараках стояло сухое тепло. Я прошел мимо одного из строений и невольно задержался, глядя на едва заметное марево над крышей. Мазутные котлы, наше спасение и гордость, работали безупречно. Чугунные радиаторы, которые Архип отливал с таким азартом, словно это были ювелирные украшения, давали тот самый комфорт, о котором местные мужики раньше не смели и мечтать. Они просыпались не от холода, сковывающего суставы, а от звука гудка.
Мирон, наш вечный двигатель и мастер на все руки, установил на крыше конторы паровой свисток. И каждое утро в шесть часов этот железный зверь ревел так, что, казалось, даже вековые ели на версту вокруг вздрагивают. Корабельная сирена посреди тайги — это был наш камертон. Мужики ворчали, конечно, поначалу, но теперь этот звук стал для них символом того, что мир стоит на месте, а дело движется.