Вечером в конторе мы разложили трофеи. На массивном столе, под ярким светом керосиновых ламп, стояли тяжелые холщовые мешки и несколько деревянных ящиков. Северцев, вооружившись лупой и весами, напоминал сейчас голодного коршуна, кружащего над добычей. Когда первый мешок развязали, по комнате поплыл землистый запах алтайских недр.
На стол выкатились самородки. Некоторые были размером с грецкий орех, другие напоминали маленькие золотые коряги, слегка мерцающие в желтом свете. Но Ермолай, не глядя на это богатство, выложил из кармана несколько невзрачных камней, испещренных синеватыми и зеленоватыми прожилками. Северцев схватил один из них, прищурился и его пальцы мелко задрожали. Он посмотрел на меня, и в его глазах за стеклами очков плеснулся почти суеверный восторг. Там были следы не только золота, но и серебра с медью.
Объем добычи, зафиксированный в ведомостях, заставлял Степана то и дело хвататься за сердце. Ермолай привез столько металла, что при беглом подсчете выходило — один этот сезон мог бы кормить целую губернию лет десять, не меньше. Я смотрел на эти слитки и понимал: Николай будет не просто доволен, он будет потрясен. Империя получила не просто финансовую подушку, она получила рычаг, способный перевернуть всю экономику страны.
Рапорт Савинова, написанный на пожелтевших листах офицерского блокнота, был кратким и жестким. Капитан докладывал о полной стабилизации. Бандитские шайки, пытавшиеся пробовать нас на зуб, были либо уничтожены, либо рассеяны по самым глухим углам. Форт на Ануе теперь стоял основательно: двойные стены, пушечные капониры, вычищенная зона обстрела. Савинов писал, что местные старообрядцы и казахи больше не смотрят исподлобья — они увидели в нас защиту и, что важнее, честный заработок.
Однако в конце рапорта стояла просьба о подкреплении. Капитан понимал: аппетиты короны вырастут мгновенно, и имеющихся полутора сотен штыков скоро не хватит для охраны новых участков. Савинов просил солдат, но я видел за этими строками другое — он просил признания того, что Алтай теперь не временный лагерь, а полноценный восточный бастион добычи.
Ермолай, передав бумаги, три дня просто пролежал в комнате в состоянии полнейшего забытья. Марфа только успевала носить ему горячие бульоны и менять пропотевшие простыни. Он отсыпался за все те ночи, когда спал вполуха, прижимая карабин к груди. А на четвертый день, когда солнце едва коснулось верхушек елей, он пришел в мою контору — чисто выбритый и всё такой же подчеркнуто собранный.
Он присел на край лавки, отказавшись от чая. Его взгляд блуждал по стенам мастерской, задерживаясь на чертежах, и я видел в его глазах странную тоску.