Я аккуратно собрал листы в папку.
На обложке вывел крупно, размашисто:
«Черепановым. На рассмотрение. Без спешки, но с душой».
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Но на губах играла улыбка.
Я только что нарисовал смерть гужевого транспорта на Урале. И рождение новой эпохи.
Пусть пока на бумаге. Но бумага у меня имеет свойство превращаться в железо.
Дефицит сна — штука коварная. Он не накатывает волной, как обычная усталость, а подтачивает изнутри, делая мир немного стеклянным и гулким. Я смотрел на кружку с остывшим чаем и пытался вспомнить, когда в последний раз спал больше четырех часов подряд. Кажется, еще до визита Князя.
Дверь скрипнула.
На пороге стоял Игнат.
— Прибыли, Андрей Петрович, — доложил он. — Как велено.
— Зови.
Я потер лицо ладонями, пытаясь вернуть коже чувствительность, а мозгам — резкость. Папка с чертежами лежала передо мной на столе, прикрытая для вида ведомостью по отгрузке леса. Сейчас начнется.
Ефим и Мирон вошли в контору так, словно шли на эшафот или, как минимум, на разнос к самому строгому барину. Плечи напряжены, взгляды настороженные, шапки мнут в руках. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас я начну орать про сорванные сроки, про кривые заклепки на «Ефимыче» или еще про какую напасть.
Это было нормально. Крепостная привычка ждать беды въедается в кровь похлеще угольной пыли.
— Проходите, мужики, — кивнул я на лавки. — Садитесь. Чай будете?
Ефим отрицательно мотнул головой, Мирон покосился на отца и тоже отказался. Они сели на край лавки.
— Андрей Петрович, — начал Ефим осторожно, — если это насчет того котла, что на третьем «Ефимыче»… Так мы там прокладки поменяли. Медь отожгли, как Раевский велел, теперь держит мертво.
— Не насчет котла, Ефим Алексеевич.
Я отодвинул ведомость и положил руку на папку.
— Дело у меня к вам есть. Особое.
Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Мирон даже дышать перестал, глядя на мою руку.
— Дело это, — продолжил я медленно, — требует не просто рук, а головы. Инженерной смелости требует.
Я раскрыл папку и развернул первый лист лицом к ним.
Молчание.
Ефим наклонился вперед, щурясь. В конторе было светло, утреннее солнце било в окна, и линии чертежа были видны отчетливо.
Он замер. Это была поза охотничьей собаки, которая вдруг почуяла запах дичи там, где дичи быть не должно. Ноздри его чуть раздулись, глаза сузились, пробегая по контурам котла, по раме, и наконец, остановившись на колесах.
Массивных, с ребордами.
Стоящих на рельсе.
— Тятя… — выдохнул Мирон, заглядывая через плечо отца.