Он перелистнул.
— Профиль… — Мирон присвистнул. — Двутавр? Широкая подошва…
— Это черновик, — сразу предупредил я. — Идея. Но вы — механики. Вам виднее, как катать и как крепить. Доработайте. Я вам не указчик здесь, я заказчик.
Ефим поднял голову. Он прижимал папку к груди, бережно, словно там лежал новорожденный младенец, а не стопка бумаги.
— Неделю дадите, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Разобраться. Прикинуть, что к чему.
— Месяц дам, — ответил я твердо. — Спешка нужна при ловле блох, а тут дело государственное. Думайте. Считайте. Прикиньте развесовку, чтобы он на поворотах не кувыркнулся. Центр тяжести — штука злая.
Они встали. Ефим всё так же прижимал папку. Мирон уже был мыслями где-то далеко, в мастерской, среди станков и пара.
— И вот еще что, — я понизил голос. — Никому. Слышите? Ни одной живой душе. Это пока между нами троими. За болтовню уши оторву, лично. Когда будете готовы — соберемся и обсудим. С Анной и Архипом.
— Могила, — кивнул Ефим. — Понимаем. Засмеют ведь, пока не поедет. Скажут — совсем с ума сошли Черепановы, самовары на колесах катают.
Они пошли к двери.
У самого порога Мирон вдруг обернулся. Он смотрел на меня уже не как подмастерье на барина, а как заговорщик на главаря.
— Андрей Петрович, — сказал он горячо. — А ведь если рельсы проложить… От Невьянска до рудника… Мы же за день будем возить столько руды, сколько сейчас за неделю обозами таскаем.
Я кивнул ему. Серьезно и просто.
— Именно, Мирон. Именно за этим мы всё это и затеваем. Чтобы лошади отдыхали, а горы сворачивались.
Они вышли.
Дверь закрылась, отрезав меня от уличного шума.
Я сел обратно за стол.
Получилось.
Они приняли идею. Не испугались, не назвали меня сумасшедшим фантазером. Они увидели в этих линиях то же, что видел я — будущее.
За стеной, в радиорубке, послышался сухой, ритмичный треск. Анютка вышла на связь.
— Тире-точка-тире… — бормотала она, принимая сообщение.
Я прислушался. Ритм был спокойный, деловой.
Через минуту она заглянула в кабинет.
— Андрей Петрович, сводка с Невьянского. Кузьмич передает: плавка прошла штатно, чугун чистый. Литье по графику.
— Добро, Анют. Спасибо.
Мир работал как часы. Мои часы.
Я сел на стул и закрыл глаза.
В воображении, ярком и четком, я увидел просеку. Прямую, как стрела, уходящую в тайгу. Две стальные нити, блестящие на солнце. И черный, дымящий силуэт локомотива, который тащит за собой вереницу вагонов, груженных доверху углем, сталью и нашей надеждой.
Стук колес. Та-дам, та-дам…
Через год. Если не сдохнем — через год он пойдет. И тогда нас уже никто не остановит.