Это я уже позже узнал, подслушав разговор в таверне: якобы пытаются считать магический отпечаток спасителя города.
«Как же, спасителя, — подумал я про себя. — Пытаются прикинуть, кому выставить счёт за местами подпорченное имущество, или жаждут прибрать к рукам столь перспективного мага».
Датский мой, конечно, оставлял желать лучшего, но его хватало для того, чтобы выдать себя за одного из счастливчиков, отыскавших в снегу замороженную кровь виверн, но решившего продать её не местным скупщикам, а в столице, где ажиотажа не было и цены были явно выше, чем здесь и сейчас. Нужный мне дирижабль отправлялся в Стокгольм, который стараниями немцев, титульной нации Священной Римской империи, претендовал стать новой столицей Скандинавии. Город географически находился почти в центре четырёх королевств и, что немаловажно, туда гораздо проще было переместить войска через датские земли.
В любом случае, сытно поев в таверне и собрав все местные сплетни, уже через три часа я поднимался на борт дирижабля в Стокгольм. Полёт должен был продлиться порядка шести-семи часов, так что организовалась возможность спокойно поспать перед тем, как высаживаться в Стокгольме. Но с учётом отложенных на потом разговоров с моими «соседями» по душе и телу, сон мне только снился.
Каюта была хоть и маленькая, но индивидуальная, включающая в себя подвесную полку с ремнями для сна, небольшой откидной столик и металлический шкаф с дверцами для верхней одежды и скромного багажа. Перевозчик даже расщедрился на тёплое одеяло.
Устроившись поудобней и попросив Гора покараулить, я отправился сперва в собственные Ничто. У меня на потом было отложено два серьёзных разговора: с демонами и с Ирликийским ангелом, и шести-семи часов вполне должно было хватить на то, чтобы пообщаться.
Вместо того чтобы провалиться в блаженную пустоту собственного Ничто, меня выдернуло куда-то с чудовищной силой. Переход был не плавным, а рваным, будто зацепили багром за солнечное сплетение и дернули. Я оглянулся и понял, что вновь вляпался в сон. Но не в мой.
Вокруг жил своей жизнью лес: шелестела зелёная листва, пели птицы, перескакивая с ветки на ветку, где-то даже зудели комары. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны, рисуя пятнистые дорожки на ковре травы. Идиллия, мать её, наличие которой подспудно готовило к кой-то грядущей жести. И она не заставила себя ждать.
За деревьями виднелась полянка, посреди которой на солнышке было расстелено покрывало. Посреди него я увидел Эсрай. Она смеялась и шутила, то и дело пытаясь что-то сделать с манжетами на платье и освободить запястья. Но платье, словно живое, сотканное из мелких полевых цветов и гибких зеленых лоз, постоянно возвращалось к исходным позициям, будто ярый поборник нравственности.