Что должно было произойти с разумом их отца, чтобы он изменил сам себе, Кхимару не знал и не понимал, но искренне надеялся, что Шула Вахини ошиблась. И пусть Великий Погонщик перестраховывался, пусть он оставил для себя лазейку, но он истово верил всё же, что отец не мог измениться так сильно за те века и тысячелетия, пока сам Кхимару спал в собственном саркофаге. А потому в душе созидателя, созданного Таджем по своему образу и подобию, зрела надежда — неискоренимая и неуничтожимая. Та самая, которая заставляла Таджа раз от разу всё начинать вновь, и которая была передана вместе с душой Кхимару.
Он уже видел растёкшийся изумрудной каплей оазис вокруг источника Жизни и купол отцовской лаборатории с сегментарным строением, похожим на лепестки лотоса. Чувствовал впереди едва слышимый отклик своего творца, но не видел его. Однако вопрос коснулся его сущности прежде, чем Кхимару заметил алые ленты-жгуты, выстрелившие в небо сквозь песок и опутывающие демона. Живые путы не просто заставили Великого погонщика насильно приземлиться на песок у оазиса, нет. Они с силой приложили его о парочку барханов, волоком подтянув к кромке воды.
— А ты не торопился, — раздался изменившийся до неузнаваемости некогда родной голос. — Что же заставило Великого Погонщика медлить, а не откликнуться на зов своего творца, отца и вдохновителя?
Вопрос звучал шипящим, свистящим стрекотом, перемешанным с человеческой речью. Было в нём столько язвительности, что Кхимару невольно поморщился. Великий Погонщик не сопротивлялся жгутам. Да и смысл сопротивляться, если с существом, что крепко тебя держит, их связывала подчинительная связь совершенно иного толка? Первые двенадцать соратников Таджа были не просто плоть от его плоти и кровь от крови. Они были средоточием его чувств, сил, страхов, кошмаров и борьбы. Они не могли ослушаться или предать.
— Последний бой для меня завершился очень вдалеке отсюда. Пришлось восстанавливаться, услышав твой призыв, и добираться через полмира, — сообщил, ни словом не соврав, Кхимару своему Таджу.
— И ведь не врёт же, паскудник. Не договаривает, но не врёт, — расхохотался Тадж, наконец-то полностью появляясь из золотящихся магией жизни вод источника. — Ну как? Как тебе мой новый облик?
Существо крутилось, демонстрируя огромные крылья, которым бы позавидовал даже сам Кхимару, демонстрируя собственные педипальпы, жгуты, хитиновую броню.
— Хорош?
Кхимару же опешил. Для него Тадж всегда был человеком. Да, он, конечно же, вносил в себя некоторые изменения, проводя эксперименты, но основа всегда оставалась человеческой. Он гордился своим человеческим происхождением и стержнем, что позволял ему сопротивляться Махашуньяте.