Ася больше не могла думать о деле как о деле Дамира.
Не могла думать о нём как о войне Воронцовых за восстановление активов. Не как о семейной грязи Лебедевых. Не как о доказательстве невиновности Рустама. Не как о способе наказать отца, Ларису, Кравцова. Всё это было важно. Но не главное.
Главное: её мать пыталась уйти живой.
Её мать хотела вывести дочь из дома, где любовь стала рычагом.
Рустам Воронцов погиб, возможно, потому что пытался помочь им обеим.
А саму Асю одиннадцать лет держали в версии жизни, которую написали люди, испугавшиеся не мёртвых документов, а живых женщин.
Она встала.
Ноги дрожали. Но стояли.
Сначала Ася выключила диктофон. Потом аккуратно вынула батарейки, как будто боялась, что устройство устанет после стольких лет молчания. Завернула его в чистое кухонное полотенце. Сфотографировала записку матери, но сам диктофон не стала никуда отправлять. Не сейчас. Мама сказала: сначала одна. Она послушала одна. Следующий шаг теперь должен быть её решением, не рефлексом.
Потом взяла телефон.
На экране было несколько уведомлений. Сообщение от Ставицкой: “Как вы?” От Надежды Павловны: “Не спишь? Постучи, если надо”. Одно пропущенное от неизвестного номера — она не стала открывать. От Дамира ничего.
Он не писал.
И это тоже было поступком.
Ася открыла чат со Ставицкой.
Пальцы сначала не слушались, потом нашли ритм.
“Анна Романовна, я нашла в квартире матери старый диктофон с записью. Содержание важное. Упоминаются Кравцов как серый юрист, подмена активов, Лариса, Рустам Воронцов и человек из службы безопасности. Запись оригинальная, физический носитель у меня. Нужна экспертиза, но сначала я хочу сама зафиксировать краткое содержание под вашим сопровождением. Не передавать никому без моего разрешения. Даже Дамиру”.
Она отправила.
Потом, подумав, добавила:
“И я хочу продолжать дело. Уже не как жена Дамира и не как дочь Виктора Лебедева. Как дочь Елены Андреевны”.
Ответ пришёл через минуту.
“Принято. Никуда не передавайте носитель. Утром приеду сама. Вы сейчас в безопасности?”
Ася посмотрела на окно. На тёмный двор. На место, где больше не было машины Дамира. На женщину-охранника у подъезда, едва видимую в свете фонаря.
“Да”.
Она отправила.
Потом долго смотрела на чат с Дамиром.
Очень хотелось написать.
Не простить. Не вернуться. Не сказать “я поняла”. Просто написать: “Рустам хотел спасти нас обеих”. Потому что это был его брат. Потому что он должен знать. Потому что эта фраза изменит в нём что-то страшное и важное. Потому что он столько лет думал, что Рустам погиб из-за документов, из-за доверия, из-за того, что не позвал старшего брата. А теперь оказалось: Рустам шёл не только за пакетом. Он шёл за живыми.