— Ты знал с самого начала? — спросил он. — С первого дня?
Кайден кивнул.
— Ты пах как папа, — сказал он просто.
Дамиан закрыл глаза, и Яна увидела, как его плечи дрогнули. Он протянул руки, и Кайден шагнул в них, прижался, и они стояли так — отец и сын, которые нашли друг друга.
— Прости, — сказал Дамиан, и голос его был глухим, сдавленным. — Прости, что я не сказал сразу. Прости, что я не был рядом. Прости, что…
— Ты здесь, — сказал Кайден, обнимая его за шею. — Ты вернулся.
Он прижался щекой к плечу отца, и Яна увидела, как Дамиан спрятал лицо в волосах мальчика, как его руки, сильные, уверенные, дрожат, обнимая сына.
Она стояла в двух шагах, смотрела на них, и слезы текли по ее лицу, и она не вытирала их. Потому что это было то, ради чего она оказалась в этом мире. Не для того, чтобы спасаться, не для того, чтобы скрываться, не для того, чтобы бояться. А для этого момента.
Кондитерская работала, как хорошо смазанный механизм. Мира встречала гостей, подавала кофе и пирожные, записывала заказы на торты. Эрнан приходил каждый день, занимался с Кайденом, лакомился десертами.
Яна впервые за долгое время позволила себе не думать о завтрашнем дне, не высчитывать риски, не прокручивать в голове планы.
Утро начиналось с того, что она спускалась на кухню, когда на улице было еще темно, и зажигала свет над столом. Яна делала в горке муки углубление, вбивала яйца, добавляла масло, и руки сами начинали привычные движения— плавные, круговые, заворачивающие тесто внутрь себя, складывающие его, как письмо, которое потом развернется горячим, пышным хлебом.
Дамиан спускался через час, когда первая партия уже стояла в печи. Он пил кофе, сваренный в той самой турке, которую починил в первый день, и смотрел, как Яна работает. Не мешал, не задавал вопросов, просто сидел на низкой скамейке у стены, держа кружку в обеих руках, и наблюдал.
Кайден спускался третьим, сонный, с взлохмаченными волосами, и сразу лез к отцу на колени. Дамиан сажал его к себе на колени, и они сидели так, глядя, как Яна возится с тестом, и это было настолько обыденным, настолько мирным, что у Яны каждый раз что-то сжималось в груди.
Мира приходила к восьми, приводила Тима, и кухня наполнялась шумом, смехом, стуком посуды. Тим лез под ноги, таскал ложки, ронял миски, и Мира ругалась на него, но беззлобно.
Тим и Кайден стали неразлучны: они носились по двору, строили из досок крепости, и Яна впервые видела, чтобы Кайден смеялся так часто и так громко.
Брауни обычно сидел на полке, свесив ноги, и комментировал процесс выпечки с язвительностью старого профессора.