Осознание
Приступ скрутил внутренности так внезапно, что она даже не успела дойти до дивана, просто осела на пол по пути из коридора, и теперь каждая попытка вдохнуть превращалась в мелкую, вибрирующую дрожь, сотрясавшую ребра.
Сознание цеплялось за простые вещи: за пятно на потолке, оставшееся после протекавшей крыши, за царапину на плинтусе, которую оставил Сережка своим игрушечным грузовиком, когда ей наконец удалось выпросить у бывшего мужа разрешение забрать мальчика на выходные. Сережка. Сын. Мысль о нем ударила сильнее, чем боль в груди, и Яна вдруг поняла с пугающей ясностью, что сейчас не встанет. Что эти секунды — последние.
Кто же теперь за ним проследит?
Яна хотела закричать, но вместо этого просто выдохнула — долго, медленно, чувствуя, как воздух выходит из легких последний раз.
А потом была вспышка.
Свет ворвался в сознание раскаленным ножом, разрезая мысли, воспоминания, саму суть того, что она считала собой. В следующее мгновение последовал провал — не падение, а именно провал, словно пол под ногами исчез, и она рухнула в пустоту, которая пахла озоном и горелой плотью. В этой пустоте не было времени. Не было пространства. Было только движение — стремительное, необратимое, сминающее сознание в тугой комок, который затем с силой расправили, вталкивая обратно в материю.
Боль вернула ее к жизни.
Яна попыталась вдохнуть, и легкие наполнились не воздухом, а огнем. Жжение растеклось по венам, как кислота — от груди к плечам, от плеч к локтям, от локтей к кончикам пальцев. Каждая клетка тела полыхала, и этот огонь не снаружи, он шел изнутри, выжигая что-то старое, ненужное, освобождая место для нового. Яна хотела закричать, но горло свело судорогой, и из груди вырвался только хриплый, рваный выдох.
Она лежала на чем-то жестком и холодном. Камень. Шершавый, неровный камень впивался в щеку, и запах сырости и плесени заполнил ноздри. Веки казались налитыми свинцом, но Яна заставила себя открыть глаза.
Серый каменный потолок нависал низко, всего в двух метрах над головой. По стенам стекала влага, оставляя темные разводы на известковой кладке. Единственный источник света — узкое окно под самым потолком, забранное толстыми прутьями, — пропускало лунный свет, который ложился на пол косым прямоугольником, высвечивая солому в углу и ржавые кольца, вмурованные в стену. Камера. Она была в камере.
Тело слушалось плохо. Яна попыталась приподняться на локтях, но руки дрожали, и она снова упала, ударившись подбородком о камень. Боль в челюсти оказалась неожиданно резкой, почти приятной после того разлитого огня, который продолжал жечь вены. Она сфокусировала взгляд на собственных руках — тонкие, бледные пальцы. Это были не ее руки. Руки Яны были шире в кости, с мозолями на ладонях от постоянной работы с тестом, с вечно обожженными кончиками пальцев. Эти руки принадлежали кому-то другому — молодому, изнеженному, никогда не знавшему, что такое месить тесто в четыре утра.