Он снова посмотрел на записку.
«Вы — врач, вы поймёте ужас этих бумаг».
Да, чёрт возьми. Пойму. И именно поэтому не могу не пойти. И если это ловушка, то это отличный шанс словить негодяев.
После этого Иван Павлович снял пиджак, галстук, туфли. Лёг в холодную, чужую постель и выключил свет. Темнота навалилась сразу, густая и полная звуков: скрип паркета за стеной, далёкий гудок автомобиля, стук собственного сердца. Он лежал, уставившись в потолок, и мысленно проходил маршрут от отеля к башне, подъём на лифте, выход на площадку. Продумывал каждое движение, каждый возможный вариант развития событий.
Страха не было. Лишь была холодная, ясная концентрация, знакомая ему со времён фронтовой хирургии — то самое состояние, когда ты стоишь над операционным столом, держишь скальпель и знаешь, что следующий разрез определит, жив человек или мёртв.
Он закрыл глаза. Завтра будет тот самый разрез.
Солнечный свет, разрезанный пышными гардинами, полосами лежал на белоснежных скатертях и серебряных подстаканниках. За столом, уставленным круассанами, вареньем и дымящимся кофейником, собралась делегация. Разговор был вялым, натянутым — все ещё находились под впечатлением от вчерашних событий и решения Анастасии.
Чичерин, углублённый в свежий номер «Le Figaro», изредка хмурился, пробегая глазами колонки. Блюмкин, отодвинув тарелку, курил папиросу, его острый взгляд скользил по лицам присутствующих. Ольга и Татьяна перешёптывались о чём-то своём, их лица были бледны от бессонной ночи.
Анастасия сидела прямо, отрезая крошечный кусочек бриоши. Её взгляд, ясный и тревожный, то и дело возвращался к Ивану Павловичу.
Доктор молча пил кофе. Ел мало, механически размазывая масло по тарелке. Взгляд его был устремлён куда-то в пространство за окном, но было очевидно — он не видит ни сирени в парке, ни бегущих по дорожкам слуг. Мысли его были далеко. Пальцы левой руки лежали неподвижно на столе, но указательный слегка, почти не заметно, постукивал по фарфоровой чашке — быстрый, нервный ритм.
— Иван Павлович, — мягко, но чётко произнесла Анастасия, перебивая негромкий разговор сестёр. — Вы сегодня… очень напряжены. С вами всё в порядке?
Все взгляды мгновенно устремились на него. Блюмкин притушил папиросу, внимательно вглядываясь. Чичерин отложил газету.
Петров вздрогнул, словно очнувшись. Он медленно перевёл взгляд на Анастасию, на её открытое, беспокойное лицо, и попытался улыбнуться. Получилось неубедительно, губы дрогнули.
— Всё в порядке, Анастасия Николаевна, — голос его звучал немного хрипло, он откашлялся. — Просто… не выспался. Нервы, знаете ли. После вчерашнего. Непривычная обстановка.