Он подошёл к ней и на мгновение положил руку ей на плечо. Жест был не отеческий, а скорее… товарищеский. Как перед отправкой в глубокий тыл врага.
— Вы совершаете подвиг, Анастасия Николаевна. Тихий, невидимый миру подвиг. И, возможно, именно он окажется важнее всех наших сегодняшних договорённостей о пенициллине. Вы строите мост. И первая вступаете на него.
Иван Павлович встал. Он подошёл к окну, встал рядом с девушкой, глядя в ту же темноту. Но ничего толкового сказать не смог — нужные слова не шли в голову. Лишь кивнул:
— Спасибо тебе.
— И вам спасибо, Иван Павлович. Передайте отцу… — она замешкалась.
Иван Павлович кивнул:
— Я все объясню.
Она отступила от окна, к центру комнаты, где её видели все.
— Итак, господа… товарищи. Решение принято. Завтра я официально подтверждаю свою готовность занять пост перед комиссией Лиги. А теперь, — её голос вдруг дрогнул, выдавая нечеловеческое напряжение, — прошу вас меня извинить. Мне… мне нужно немного побыть одной.
Она вышла, тихо закрыв за собой дверь в свой номер.
Иван Павлович повернул ключ в замке, толкнул тяжёлую дубовую дверь и замер на пороге. В номере было темно и тихо. Он провёл рукой по стене, нащупал выключатель. С мягким щелчком загорелась хрустальная люстра, залив комнату номера жёлтым, неровным светом.
На паркете, в двух шагах от порога, лежал аккуратно сложенный вдвое лист плотной бумаги. Без конверта. Как будто кто-то просто просунул его в щель под дверью.
Ничего необычного — горничная могла оставить записку, портье, секретарь из посольства… Но чутье подсказало — не просто так.
Иван Павлович осторожно прикрыл дверь, не запирая её на ключ, и медленно присел на корточки.
Лист был гладкий, хорошей выделки. Иван Павлович развернул его.
Почерк незнакомый, чёткий, почти каллиграфический, но буквы местами дрожали, как будто писались на колене или в темноте. Писали на русском.
Глубокоуважаемый доктор Петров.
Я не могу открыть своего имени — после этого письма я уже в смертельной опасности. Но я не могу молчать и уносить эту тайну с собой. В Смоленске, в подвалах на улице Катынской, не всё было уничтожено. Я работал там лаборантом под началом фон Ашенбаха. Я видел книги учёта, списки доноров, планы «Химмельфа». Они не простили мне моего отступления.
Я хочу передать всё, что знаю, вам. Вы — врач, вы поймёте ужас этих бумаг. Но я боюсь слежки — и вашей, и их. Любое закрытое помещение, любой тёмный переулок — это ловушка для меня.
Есть только одно место, где я буду чувствовать себя в относительной безопасности — на самом верху Эйфелевой башни, завтра в 15:00.