Он сделал глоток кофе, но напиток казался ему горьким и безвкусным.
— Да уж, нервы, — пробурчал Блюмкин, не отрывая изучающего взгляда. — У всех нервы. Но ты, Иван Палыч, обычно как скала. А сегодня на тебе лица нет. Бледный.
— Скала, — с горькой усмешкой повторил Петров, отводя глаза. — И скалы трескаются, Яков Григорьевич. От перепадов давления.
— Иван Павлович, — снова раздался голос Анастасии, теперь более настойчивый. — Вы сегодня ведь никуда не собирались? Может, стоит отдохнуть? Прогуляться в парке, а не…
— Нет, нет, — он слишком резко её перебил, тут же поймав себя на этой ошибке. Все заметили. Он сгладил интонацию: — Спасибо, но у меня есть… мелкие дела. В городе. Нужно кое-что купить Анне Львовне, сувениры. Да и самому нужно развеяться. Сидеть в четырёх стенах — только накручивать себя.
Он поднялся, отодвинув стул.
— Прошу извинить. Я, пожалуй, пройдусь немного. Освежу голову.
И не глядя ни на кого, особенно избегая встретиться глазами с Анастасией и Блюмкиным, Иван Павлович вышел из ресторана.
За столом повисло тяжёлое молчание.
— Что-то наш доктор сегодня не свой, — констатировал Чичерин, снова берясь за газету, но уже не читая.
— Давление, — тихо ответила Анастасия. — От которого трескаются скалы.
Эйфелева башня. Верхняя смотровая площадка. 14:55.
Ветер встретил его наверху первым — резкий, пронизывающий, полный запахов железа, городской пыли и далёкой реки. Иван Павлович вышел из лифта и на секунду замер, ослеплённый не столько светом, сколько… пустотой.
Площадка была пустынна.
Ни толп туристов, ни торговцев сувенирами, ни влюблённых парочек у перил. Только гул ветра в металлических переплетениях гигантской конструкции и одинокий крик чайки где-то внизу, у Сены. На дверях лифта висела криво приколотая табличка на французском: «Fermé pour travaux techniques. Réouverture à 16h.» («Закрыто на технические работы. Откроется в 16.00»)
Французский Иван Павлович не знал, но смысл написанного примерно понял.
Холодный комок встал в горле. Это не совпадение. А идеальный, выверенный план. Публичное место, которое на час стало абсолютно приватным. Клетка на высоте ста семидесяти метров.
Иван Павлович обернулся, его рука инстинктивно потянулась под пиджак.
Напротив стоял человек. В лучах солнца сложно было разглядеть лица, только силуэт.
Человек стоял, прислонившись к массивной стальной балке у восточного края площадки, за решётчатым ограждением. Не в сером костюме. Не с коричневым портфелем. В чём-то тёмном, практичном, не стесняющем движений. Ветер трепал его волосы. В руках он держал не документы, а сигарету, прикуривая её от спички, которую ветер тут же вырвал и унёс в парижское небо.