Анастасия шла рядом, прямая и спокойная, но её пальцы, сжимавшие сумочку, были белыми от напряжения. Она видела эти залы и раньше, на картинах, в описаниях. Но тогда она была великой княжной, внучкой императора, для которой двери Версаля были бы открыты. Теперь она входила сюда как нечто среднее между почётной заложницей, живым политическим аргументом и… кем? Сама не знала.
— Не глядите по сторонам, Анастасия Николаевна, — тихо сказал Чичерин, идя чуть впереди. — Глядите прямо. Вы здесь — не проситель, а свидетель. Свидетель того, что в России есть не только разруха.
Ллойд-Джордж и Бальфур вели их вглубь галереи. Министры и дипломаты в шитых золотом мундирах и безупречных фраках расступались, образуя живой коридор. В их взглядах читалось всё: холодное любопытство, откровенная враждебность, нескрываемое изумление. Шёпот, похожий на шум прибоя, катился перед ними: «Русские… Большевики… Это она? Та самая? Жива?.. С ними?»
Наконец они подошли к большой группе, собравшейся у одного из окон. Там, опираясь на трость, стоял сухощавый, седой как лунь человек с пронзительными глазами под нависшими бровями — Жорж Клемансо, «Тигр», премьер-министр Франции. Рядом, в очках, с лицом учёного-аскета — Вудро Вильсон, президент США, выглядевший усталым и отрешённым.
— Господин Чичерин, — произнёс Клемансо без предисловий, его голос был сух и резок, как удар хлыста. — Вы опоздали. И привезли с собой… спектакль.
— Не спектакль, господин премьер-министр, — спокойно ответил Чичерин. — А свидетельство. Свидетельство того, что в новой России есть место не только для революционной целесообразности, но и для человечности. И для прогрессивной науки. Позвольте представить: доктор Иван Петров, заместитель наркома здравоохранения РСФСР, создатель пенициллина. И… Анастасия Николаевна Романова.
Вудро Вильсон вздрогнул и внимательнее посмотрел на девушку. Он что-то пробормотал по-английски:
— Дочь царя… Но газеты писали…
— Газеты часто пишут то, что выгодно их хозяевам, — громко, на прекрасном французском, сказала Анастасия. Её голос, звонкий и чистый, заставил многих вздрогнуть. — Я жива. Мои сёстры живы. Мы работаем на благо нашей страны. Как и доктор Петров.
Все взгляды переметнулись на Ивана Павловича. Он чувствовал себя так, словно его поставили под микроскоп в этой гигантской позолоченной лаборатории власти. Он откашлялся.
— Господа, — начал он. Анастасия тут же перевела на французский. — Мы приехали сюда не спорить о политике. Политику делают люди. А люди болеют и умирают. От ран, от тифа, от «испанки». Мы привезли вам лекарство от смерти. Что поделиться ею с миром.