Мне нужно было посмотреть в ее бесстыжие глаза, потому что этот паскудник закрыл ее собой так плотно, что я видел лишь разметавшиеся по подушкам огненные пряди. Остановился. Тяжело выдохнул, чувствуя, как бешеный пульс бьется в висках. Пальцы до побеления сжали трость.
Ну и что мне с этими малолетними паразитами делать? Этим голубкам еще крупно повезло, что я — человек из будущего, и к вопросам секса до замужества отношусь вполне лояльно. Настоящий Петр Великий, конечно, мог позволить себе творить всякие непотребства кому-то. Но вот кому-либо из своей семьи, а уж тем более любимой дочери, вести свободный образ жизни он бы не позволил никогда.
Стер бы в порошок. Да если бы мой предшественник в этом теле прочел те сопливые признательные письма от Бутурлина, здесь бы уже палач работал! (Кстати, а может, дать почитать это занятное чтиво моему будущему зятю, чтоб жизнь медом не казалась?).
Но где-то глубоко внутри предательски забурлили совсем другие чувства. Мне было откровенно жаль Лизу. Любая мысль о том, чтобы наказать ее — даже просто высечь для острастки, — разбивалась о какую-то невидимую, непреодолимую стену. Видимо, память тела брала свое: настоящий Петр Великий действительно до беспамятства любил свою младшенькую.
Я скрипнул зубами и, резко сменив тон с яростного на устало-деловой, процедил:
— Как только Феофан согласится после Пасхи вас венчать — сразу и обвенчаем. Пойдешь под венец раньше старшей сестры, негодяйка. Вы хоть бы своими пустыми головами подумали о том, что ребенок во грехе рождаться не должен!
Я еще раз окинул тяжелым взглядом замершую в шоке влюбленную парочку. Затем ухватил край соскользнувшего на пол одеяла и небрежно швырнул на них, прикрывая срам.
— Одевайтесь, — бросил я, разворачиваясь к выбитой двери. — Жду вас в трактире на низу. И чтоб живо! Как суку из-под кобеля вытягивают. Тьфу, мерзота.
— Да будет, батюшка… Понятно нам уже.
— Вот курва и есть, — сказал я и пошел вниз, в трактир, между прочим на данный момент, считающийся элитным местом в Петербурге.
Петербург.
23 марта 1725 года.
Дубовые ступени узкой лестницы протестующе заскрипели под тяжестью моих солдатских ботфортов. Я стремительно спускался со второго этажа австерии. Пришлось привычно пригнуть голову, чтобы не снести лобом низкую притолоку, и я, наконец, шагнул в главный зал.
Внизу стоял густой, хоть топор вешай, сизый дым от дешевого кнепсера. Глаза моментально начало резать. При моем появлении нестройный гвалт мгновенно оборвался, словно кто-то перерезал невидимую струну. Иностранные шкиперы поперхнулись своим кислым пивом, гвардейские офицеры вскочили, вытянувшись во фрунт так резко, что едва не опрокинули столы. Я, не глядя ни на кого, небрежно махнул рукой — мол, сидите, не на плацу — и тяжело опустился на скрипучую лавку у пышущей жаром изразцовой печи.