Я подняла глаза и первый раз взглянула на неё. Мне нужно было с кем-то поговорить,
поделиться своей болью и, наверно, всё же радостью.
— Угу… — Смущённая улыбка и слеза, которая, не удержавшись, потекла по щеке.
— Ты… Ты что?… Ты беременна? — выдохнула Верещага, оглядывая меня с головы до ног. — Как?
— Наверно так же, как и ты. — Тихо ответила я, отворачиваясь к окну. — Этот процесс, судя
по всему, всё-таки передаётся воздушно-капельным путём, а всё остальное придумали мужики,
чтобы залезть к нам между ног. — Хмыкнула я. — А ты… — Я сделала глоток воды, собираясь с
духом. — Ты так и не сказала. Кто… отец? Тот самый «разок и забыли»?
Танька замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она опустила взгляд в свою
чашку, её пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.
— Тань? — тихо позвала я.
Она резко встала, словно её ударило током.
— Прости, мне… нужно проветриться.
Она вышла на балкон, оставив стеклянную дверь приоткрытой. Я видела её спину — напряжённую,
неподвижную. Она стояла, уставившись в осенний сад, где с деревьев облетали последние
листья, и её плечи были неестественно прямыми. Это была не просто задумчивость. Это была
боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что даже дышать от неё было трудно.
Я подошла к двери, не решаясь войти.
— Танька, что случилось?
Она не обернулась.
— Я же сказала. Один раз. И забыли. Он… Он не имеет значения. — Глухой, безразличный
голос, но наполненный такой болью, что я вздрогнула.
В этой фразе было столько муки, отчаяния, чего-то такого, что мне вдруг стало холодно, и по
моей спине пробежали мурашки. Она не забыла. Она хранила образ этого человека, отца своего
ребёнка, и это было для неё так же тяжело, как и для меня. Это был её секрет. И этот секрет
был таким же тяжёлым и опасным, как и мой.
Я смотрела на её застывшую фигуру и понимала — мы обе оказались в ловушке. И ключи от наших
клеток держали мужчины, чьи имена мы боялись произносить вслух. Только если мой тюремщик был
мне известен, то её… Её тюремщик был тенью. И от этого было ещё страшнее.
— Давай не будем обо мне. Пожалуйста. — прошептала она, поворачивая голову, бросая на меня
взгляд раненого животного. По её щекам катились слёзы.
— Тат… — выдохнула я, подходя к ней, обнимая её руками. — Ну прости ты меня… Несу хрень
всякую. Лезу, куда не надо, а у самой в жизни чёрт ногу сломит.
Она мягко высвободилась из объятий и посмотрела на меня. В её глазах уже не было той
ледяной стены, только усталое участие.
— А что у тебя, Стэф? — тихо спросила она. — Кто он? Что за человек, который… — Она
кивнула на мой живот. — Виноват во всей этой заеботине?
И всё. Все плотины, которые я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнули в одно
мгновение. Слёзы хлынули ручьём, горькие, солёные, душащие. Я снова стала той самой глупой,
наивной девочкой, которую так легко было обмануть.
— Он… — Я захлёбывалась словами, рыдания разрывали грудь. — Он был… таким. Таким, каким
я всегда мечтала. Сильным, опасным, смешным. Он смотрел на меня, и я забывала, как дышать. Я
влюбилась, Тань. Влюбилась так, что готова была сгореть. А он… — Я сжала кулаки, пытаясь
выдавить из себя ненависть, но сквозь неё прорывалась та самая, проклятая, невыносимая боль.
— А он бросил меня. Как последнюю шлюшку. Оказалось, он поспорил, что трахнет меня за
неделю. И выиграл.
Я почти кричала, задыхаясь, выплёскивая наружу весь свой стыд, всю свою унизительную боль.