— А теперь скажи мне, барышня, — его голос снова стал тихим и острым, — зачем вы решили
залезть во всё это дерьмо? Случайность? — Он горько фыркнул. — Не верю. Так зачем?
— Это личное. — тихо прошептала я, протягивая руку, забирая фотографию.
— Личное… Поверьте мне. Всё, что мы когда-либо делаем в этой жизни, всё это — личное.
Главное, правильно распорядиться этим личным, чтобы оно потом не стало общественным. Всего
вам хорошего.
Он поднялся и ушёл, а я так и осталась сидеть за этим столиком, тупо глядя в окно, вообще
не понимая, что мне делать с этой информацией. Я ждала ответов, а что получила? Ещё херову
тучу вопросов, ответить на которые мне могли только два человека: мой отец и Дан. И если со
вторым всё было понятно-непонятно, то с первым я могла торговаться, что и сделала этим же
вечером в его кабинете.
— Что ты сказала? — прошипел отец, прожигая меня глазами.
Я сидела в его кабинете, как и вчера вечером, в том же самом кресле, сцепив в замок руки.
— Я сказала, что выйду замуж за твоего Сидорчука при условии, что ты мне расскажешь всё!
Всё, что произошло двадцать лет назад между тобой, моей мамой и Со…
— Соплячка! — рявкнул он, медленно поднимаясь с кресла, упираясь кулаками в стол. — Ты
ставишь мне условия?
— Да, — пожав плечами, подняла голову, не отводя взгляда, глядя на него в упор. — Это ты
научил меня торговаться. Тебе нужен брак? Отлично. А мне нужны ответы! На каждый мой вопрос!
И это справедливый обмен. Я прошу всего лишь прошлое, а ты забираешь у меня будущее. Сдаётся
мне, что я даже продешевила!
— Тебя это не касается! — процедил он, но я увидела, как в его глазах появился страх. На
секунду, но мне этого хватило. Неужели всё, что мне рассказал Нестеров, правда? Я даже не
успела включить мозги, как вопрос уже прозвучал: — Это ты убил родителей Соболева?
Да что б меня! Я только что скинула козырь. Возможно, главный, вот так, запросто.
Тишина наступила мгновенно. Только его трассирующее дыхание и стук моего сердца в ушах.
Вдоль позвоночника катилась ледяная капля пота.
— Ты что несёшь? Ты что себе позволяешь? — прошипел он. Его кулаки побелели. На виске
нервно забилась жилка. Крылья носа раздувались. Он был в ярости. — Это не твоего ума дело!
Не смей даже думать о том, что я мог! Что мог.
Внезапно он словно сдулся, оседая в кресло мешком. Закрыв лицо руками, он сидел неподвижно,
а я… А я даже дышать боялась.
— Пошла отсюда вон! — низкий хрип, от которого меня сорвало с места, и я вылетела из его
кабинета, громко хлопая дверью, несясь по коридору в свою комнату не оглядываясь.
Ни черта не понимая. Я слишком хорошо знала отца, я видела его потрясение, когда бросила
ему в лицо это страшное обвинение, и я готова была поклясться, что слышала, как мне в спину
полетели приглушённые рыдания.
Я захлопнула дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной и скатилась на пол. Сердце
колотилось как сумасшедшее, в ушах стоял оглушительный гул. Я только что обвинила
собственного отца в убийстве. И что я увидела в ответ? Не мгновенное, яростное отрицание. Не
холодное презрение. Я увидела… потрясение. Боль. И тот самый, едва уловимый, но
безошибочно узнаваемый страх.
«Мог ли Нестеров солгать?»