— Барон — титул весьма скромный, — пожал я плечами. — Он слабо соответствует моему реальному положению в княжестве. Я понимаю, что в империи к нашему дворянству относятся с некоторым пренебрежением, но здесь всё наоборот.
— Я бы не сказал, что с пренебрежением, — Оттон покрутил рукой в воздухе, пытаясь сформулировать мысль. — Скорее, мы просто плохо понимаем, кто у вас чего стоит. Титул всё же позволяет как-то ориентироваться — если мне представляют кого-то как графа, я сразу понимаю, чего от него можно ожидать.
— А понимаете ли? — усмехнулся я. — Графы бывают очень разные. А у кого-то и вообще титул из вежливости, по жене. Кто-то по богатству и влиянию способен посоперничать и с герцогом, а другой не сравнится и с иным бароном.
— С вами, например? — улыбнулся он.
— Чепуха, — отмахнулся я. — Барон я достаточно заурядный, и баронство у меня вовсе не выдающееся. Просто я планирую, что у меня будет второй сын, которому я это баронство и оставлю, вот и пришлось вложить туда кое-какие деньги, чтобы довести его до более или менее пристойного состояния. Для нашего семейства это баронство совершенно ничего не значит. Но возвращаясь к моим словам: я имел в виду, что титул — это всего лишь некая начальная заявка. Прежде чем иметь дело с представленным вам графом — да даже прежде, чем просто дать ему аудиенцию, — вы сначала наведёте о нём справки.
— Пожалуй, соглашусь с вами, — кивнул он. — Сам по себе титул говорит не так уж много.
— Так ведь и у нас точно так же. Золотой значок гербового дворянина — это заявка на внимание, а дальше надо выяснять, что это за личность.
— И всё же наша система титулов кажется мне понятнее и удобнее, — заметил Оттон.
— Вы правы, она во многом лучше, — несколько неожиданно для него согласился я. — Но она лучше для дворян, а вот для государства наша система намного выгоднее.
Брови у герцога поползли вверх и он, не скрывая удивления, попросил:
— Поясните, пожалуйста, ба… господин Кеннер.
— Извольте, ваше высочество, — охотно согласился я. — Вам знакома история Новгородского княжества? Как оно стало тем, чем является сейчас?
— Боюсь, что крайне смутно, — с некоторой неловкостью признался он.
Можно было и не спрашивать. Меня всегда удивляла эта самодовольная зацикленность европейцев на себе и полное отсутствие интереса к соседям — хоть в том, хоть в этом мире. При этом то, что соседи могли им при случае крепко навалять и время от времени это проделывали, никак не помогало европейцам осознать, что подобная дурацкая уверенность в собственном превосходстве вредит прежде всего им самим. Впрочем, это их дело — соседям это скорее выгодно.