Побег будет тихим. Локальным. Мы просто исчезнем в ночи, булькнув в воду.
И когда побег обнаружится при следующем же пересменке, для оставшихся восьмидесяти с лишним человек начнётся филиал ада на земле.
Я живо представил эту картину. Ярость надсмотрщиков, которым нужно выместить злобу за упущенный товар. Показательные казни, возможно. Чтобы неповадно было. Розги, свистящие с утра до ночи. Урезание пайки до нуля. Или начнут перерезать ахиллово сухожилие. Турки — ребята изобретательные, когда дело касается устрашения.
— Сука… — выдохнул я беззвучно в пропитанный потом воротник.
Совесть, эта бесполезная в выживании химера, начала грызть меня изнутри.
Семён сочувствующий кричал, что нельзя бросать товарищей по несчастью. Что мы все здесь в одной лодке, буквально. Что обрекать людей на муки ради собственной шкуры — это сомнительный поступок. С точки зрения этичности.
Семён рационально и холодно возражал: «И что ты предлагаешь? Поднять восстание? С голыми руками против ятаганов и пистолей? Без возможности манёвра? Это будет не бой, а бойня. Мы просто сдохнем, геройски залив палубу кровью. И никакого толку от этого не будет никому — ни здесь, ни в Тихоновском остроге, ни на хуторах, покой которых он охраняет. Да и для начала нужно, чтобы кольца начали пилить все, чтобы поставить всех в известность. Но люди в критических ситуациях ведут себя по-разному. Я не могу за всех ручаться. Из девяноста человек наверняка найдётся хотя бы один, кто захочет вырваться из рабства и получить привилегии, сдав всех причастных. А зачинщики — я и мои ближайшие соседи — сразу отправятся на корм рыбам…»
Я вспомнил Беллу. Её глаза, полные любви, тревоги и надежды. Вспомнил острог, в котором не раз вытаскивал людей из неприятностей благодаря своим знаниям из будущего и смекалке. Вспомнил Лизу и её караваны. У меня есть обязательства. У меня есть цель, ради которой я зубами грыз землю и терпел унижения. Каждый день, проведённый здесь в роли тягловой скотины, уменьшает шансы на то, что я вообще когда-нибудь вернусь.
А потом память подкинула образ Тихона Петровича. Старый сотник, насадивший себя глубже на клинок врага, чтобы забрать того с собой. Он не считал шансы. Он просто сделал то, что должен.
А-а-а, долбаная «проблема вагонетки»!
Спор внутри моей черепной коробки шёл яростный. Синдром спасателя бил меня кулаками по лицу снова и снова. Меня тянуло всех спасти, вытащить, освободить. Невыносимо было оставлять этих людей… Захватить галеру, на всех парусах ворваться в Кафу, паля из пушек по рабскому базару, по всем этим упитанным рожам работорговцев.