Кэндзи чувствовал, что Сато держит его на коротком поводке. Его повышение на пост заместителя редактора, которое казалось удачей, теперь выглядело частью плана агента Кэмпэйтай. Сато намекал на свои связи, но не раскрывал деталей, и это пугало. Кэндзи сделал ещё одну пометку в записной книжке: «Найти источник в Асакусе. Чайная?» Он понимал, что без независимого подтверждения слухов статья будет слишком опасной. Он решил, что вечером попробует выйти на кого-то из портовых рабочих, которые могли знать больше, но сама мысль о новых расспросах вызывала тревогу. Кэмпэйтай видела всё, и Кэндзи чувствовал себя пешкой в чужой игре.
К полудню редакция превратилась в улей. Журналисты спорили о заголовках, кто-то громко возмущался ошибкой в вёрстке, а телефон звонил без остановки. Кэндзи перечитал черновик ещё раз, внося правки. Он убрал упоминание о конкретном офицере, заменив его на расплывчатое «некоторые военные», чтобы снизить риск. Он добавил абзац о слухах в казармах, но без деталей, чтобы не привлечь внимания. Каждое слово он взвешивал, словно ювелир, проверяющий драгоценный камень. Он понимал, что статья должна быть достаточно смелой, чтобы удовлетворить Сато, но не настолько откровенной, чтобы вызвать гнев военных. Закончив правки, он отложил черновик, решив, что вернётся к нему позже.
Кэндзи переключился на другие задачи. Он проверил репортаж о новом мосте в районе Асакусы, внёс несколько правок, чтобы текст звучал живее, и отправил его в вёрстку. Затем он разобрал стопку писем от читателей, которые жаловались на всё — от качества бумаги до слишком мелкого шрифта. Он написал вежливые ответы, хотя мысли его были далеко. Он чувствовал, что Сато следит за ним, даже не находясь в редакции. Его слова о Накамуре, о расколе в армии, о необходимости «раскрыть правду» звучали в голове, как навязчивая мелодия.
Он снова раскрыл черновик, чтобы внести последние штрихи. Переписал второй абзац, сделав его более интригующим, но всё ещё осторожным. Добавил намёк на «встречи в чайных», но без указания мест, чтобы не дать Кэмпэйтай повода для действий. Он понимал, что каждая строка — игра с огнём, и старался не обжечься. Закончив, он отложил бумаги, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Взглянул на часы — уже вечер. Редакция начала пустеть, журналисты расходились, оставляя за собой мусор из бумаг и пустых кофейных чашек.
Кэндзи собрал портфель, надел шляпу и вышел на улицу. Гиндза сверкала фонарями, витрины кафе манили тёплым светом, а торговцы громко расхваливали товар: свежие устрицы, сладости из бобов адзуки, жареную рыбу. Воздух был прохладнее, чем утром, но всё ещё влажным, с запахом соевого соуса и цветущих вишен. Уличные музыканты играли на сямисэне, их мелодия вплеталась в шум толпы, а торговец лапшой громко обещал «самый вкусный рамен в Токио». Кэндзи направился к трамвайной остановке, но вдруг услышал низкий, хриплый голос, раздавшийся из тени узкого переулка.