– … недопустимо давать рекомендации одному пациенту, в присутствии других. И с этой жалобой снова разбираться мне, а вы продолжаете надеяться на чудо великодушия. Зовите родителей в консультационную, беседуйте там. Никаких рекомендаций в коридоре! Никаких «Катя, Иванову то же самое, что и Сидорову»! Третья жалоба! Ну, сколько можно, коллеги?
Я постарался незаметно просочиться за свой стол, но стоя́щий посередине заведующий отделением Куприянов моментально на меня переключился:
– И вы, Борис Леонидович, тоже повнимательнее. К вам везут сочетанную, а вы не торопитесь.
– Так ещё не привезли.
– А если бы привезли?
Заведующий вздохнул. Было видно, что свой запал он уже потратил и ругаться не хотел. Но едва он собрался начать планёрку, как телефон Купиянова звякнул входящим. Взглянув на экран, он повернулся ко мне.
– Спускайтесь в приёмное, Борис Леонидович. Документы уже приняли. Ждут. – А когда я двинулся к выходу, в спину уже добавил, – повнимательнее там. Из администрации уже звонили.
Только договорников, которых мы называли позвоночниками, не хватало! И так ребёнок травмирован, так ещё и родители проблемные. И из больницы перевода информации не прислали. Лучше бы обследование выслали.
И чем я думал, когда променял спокойную, почти академическую клиническую фармакологию, на травму? Спина тут же откликнулась тупой болью. Спасибо! Вспомнил!
В приёмном было не протолкнуться. Только 8 утра, а уже ощущение, что обед, и все успели упасть, сломать, повредить и разрушить. Нормально. Справимся. Администратор сегодня толковый, задерживать не будет.
Словно услышав мою похвалу, наша гроза приёмного отделения поправила медицинскую шапочку и стрельнув в мою сторону напряжённым взглядом, выпалила без приветствия:
– Борис Леонидович, перевод из Харыбинской. Они в третьей. Анализы перебирать?
– Да, Таня, я назначу. Что с рентгеном?
– Есть.
Администратор приёмного уже не смотрела в мою сторону. Протянула, не поднимая от клавиатуры головы, пакет с плёнками. Взяв его в руки и не успев открыть, я уже был уверен, что в нём нет почти ничего. И как я угадал?
Щёлкнул выключателем. На стене загорелись старые короба с подсветкой. Их трудно было назвать негатоскопами, но хорошо, что были, хотя бы они. Я вставил в держатели снимки и замер.
Переломов было, как минимум два.
Прямая проекция чёткая, по ней всё было понятно. А вот с боковой ничего вытянуть было нельзя. И шиной прикрыли именно тот участок, по которому были вопросы, и ребёнок, видимо, дёрнулся в момент исследования.
Переводя взгляд с одного чёрно-серого изображения на другое, я никак не мог понять, что меня смущает. Открыл пакет, в котором лежали снимки, ничего больше в нём не увидел.