А ещё озадачил её отъезд через несколько дней из дома, она же утверждала, что совершенно одинока и ей не с кем даже словом переброситься. Но мы все видели, как в полдень, совершенно не скрываясь лёгкое судёнышко отчалило в неизвестном направлении с синьорой и её верной камеристкой. Они приехали ближе к вечеру. Вроде как с покупками и выпечкой из лучшей кондитерской Венеции и пригласили нас в свою гостиную на лёгкую беседу в сопровождении превосходного десерта и фруктов.
Как всё мило и непринуждённо.
Я же, рассматривая пирожное, попивая дорогое лёгкое вино, ловила мысли, вернее пыталась это сделать. Её. Но она их контролировала без видимых усилий; словно отключила всё самое важное для себя. На время. И верила в то, что именно сейчас, всё, что происходит в этой комнате, и есть нечто, наиглавнейшее в её жизни.
«— не выдать себя ничем, ни даже взмахом ресниц».
И всё же, она была другой. Чем прежде. Я только не могла понять, в чём. А может быть, просто изменилась цель. У нашей дружбы. Для неё.
Всё чаще была прикрытой дверь, что разделяла наши половины дома. Не закрытая совсем, нет просто прикрытая, в которую незаметно можно проскользнуть невзначай.
Как часто мы видим только ту сторону медали, которую нам показывают, которую хотят, чтобы видели окружающие. И как часто за ней скрывается нечто другое.
Что же на этот раз?
Приметила как-то Роберту, уходящую с нашей кухни, и идущую в сторону своей половины дома, доброжелательно ответила на её приветствие, и скромно опущенный взор. Женщина вызывала только положительные эмоции. Пройдя же в покинутое ею помещение, с удивлением, отметила, что жена привратника в данный момент не занимается приготовлением ужина. На мой вопрос её муж ответил, что супруга отлучилась домой, но должна прийти с уборкой его старшая дочь, что ужин уже давно и стоит на печи, а младшая дочь ушла на рынок за продуктами.
— А синьорина Роберта? Она приходила недавно.
— Она спрашивала за Лию, за дочь, ваша светлость, они дружны.
Мужчина не поднимал лица, почтительно склонив голову, отвечая мне на вопросы. Их всех напрягал цвет радужки моих глаз, мне так казалось — я замечала, что местные стараются не смотреть мне в лицо. Словно им это было в тягость.
Привратник, вроде бы говорил правду, ведь мы и сами последнее время поддерживали очень доверительные отношения между нашими семьями. И всё же.
Недосказанность, она присутствовала. Или у меня паранойя?
Вечером, рассказав брату Антонио о своих подозрениях, напомнила ему, как мы уже впустили когда-то гостей в дом. И что из этого вышло. Я передала ему весь наш разговор с синьорой Летицией. Сделав для себя мысленно отметку, что мы говорим опять шёпотом, опять в помещении, в котором нельзя что-либо услышать. И это вновь у себя в доме.