Прохор уставился на меня уже иначе. Даже испуг какой-то в его глазах промелькнул. Видимо, подумал старик, что я мысли его читаю.
— Откуда знаешь? — выдавил он.
— Работа моя такая, знать.
Пока Прохор соображал, я продолжал анализировать ситуацию. В целом, причина его недуга мне ясна.
Нутро у горит уже давно. И в первую очередь — из-за вина. В моё время ему бы поставили диагноз: «хронический панкреатит в стадии обострения».
Я мысленно усмехнулся своему же заключению. Помню, часто между собой хирурги спорили, есть ли такая болезнь на самом деле. Так уж у нас повелось, что терапевты считали, будто хронический панкреатит существует, а многие хирурги махали на это рукой.
Но я в этих спорах всегда держался посерёдке. Какая разница, как обзывать болезнь? Главное — её лечить!
Здешняя медицина про поджелудочную железу не знала почти ничего, и лезть туда ножом тут не стал бы никто даже в страшном сне. Да и не нужен тут нож. Тут нужно другое, и это другое Прохору дастся тяжелее любой операции.
Но высказывать ему правду я пока что не стану. Не время.
— Нынче мучить вас больше не стану. Вы хмельны, толку от разговора мало, — я поднялся. — Завтра приду к вам, домой, на трезвую голову. Осмотрю как должно и распишу всё толком. А нынче ступайте спать и больше не пейте. Как за лечение ваше возьмусь, боль станет легче.
Он что-то проворчал, но мне всё же показалось, что в его взгляде мелькнула надежда. Прохор ещё не понимал, откуда я свалился на его голову и почему не требую деньги, но совет мой всё же запомнил.
А большего мне нынче и не требуется. Пациент теперь мой, а заняться им всерьёз я и завтра успею.
Я вышел из Демута в ночную сырость и впервые за вечер вздохнул полной грудью. Позади осталась зала, где сгинул прежний Михайло. Я прошёл её насквозь и вышел с другой стороны другим человеком, не заплатив ни чужого долга, ни данью старым приятелям. Место, которого я опасался всю неделю, оказалось мне по зубам.
На следующий день, проведав поутру своих пациентов, я отпросился из больницы на час пораньше и пошёл к Прохору Кондратьичу.
Жил он там, где и сказал Скопин, во дворе через стену от процентщика, в комнатёнке на третьем жилье, под самой крышей. Открыл мне сам Прохор, трезвый, бледный, и оттого ещё более жёлтый, чем накануне.
— А, лекарь, — проговорил он без радости, но и без вчерашней враждебности. — Пришёл всё-таки.
— Пришёл. Раздевайтесь до пояса, ложитесь. Гляну вас как следует.
Он покряхтел, но повиновался. Я согрел ладони дыханием, чтоб не пугать больного холодом, и принялся щупать живот.