Кто это, интересно знать? Мой родственник, наставник? Или кто-то иной?
— Ваше благородие, доставлен вчерась под утро, — надзиратель указал взглядом на меня. — Буянил, шумел. Мы уж его, того… Придержали до выяснения.
— Вижу, как придержали, — голос у Бутурлина оказался низким, тяжёлым, прямо под стать всей его фигуре. Он окинул взглядом лавку и грязный пол, на котором я находился. — На голых досках барина продержали. Что ж, сделанного не воротишь. Ступай, любезный. Дальше я сам.
Надзиратель замялся. Несложно было заметить, как он бросил быстрый растерянный взгляд на дверь, а потом снова на Бутурлина.
— Так ведь, ваше благородие… Бумаги бы оформить. Протокол же!
— Сколько? — тяжело вздохнул Пётр Кузьмич. Парировал аргумент надзирателя одним коротком вопросом.
Без раздражения или торга. Любопытно… Так вот, значит, как тут дела делаются. А впрочем, чему я удивляюсь? Влияние и деньги во все времена могли решить почти любой вопрос.
Бутурлин достал из-за пазухи кошель, отсчитал несколько монет и не глядя сунул их в подставленную ладонь. Надзиратель тут же смягчился, пробормотал сначала благодарности, затем прошептал какой-то совет. Видимо, намекнул, что ещё одно задержание может стоить и мне и Бутурлину репутации. А затем выскользнул за дверь.
Наконец, мы с Петром Кузьмичом остались вдвоём.
Старик долго смотрел на меня, не моргая. При этом не произносил ни слова — то ли пытался надавить, то ли просто осмотреть меня хотел. Но я выдержал его взгляд. Ерунда, в былые времена я и не такие взгляды выдерживал. Особенно во время операций, когда приезжала комиссия и наблюдала за каждым моим движением. Тогда я тоже был молод, но характер свой уже закалил.
— Встать можешь? — прервал молчание Бутурлин.
— Могу, — коротко ответил я. Голос немного прочистился, стоило лишь смочить горло.
Я поднялся с лавки. Меня тут же пошатнуло. Споткнулся, чуть не влетел виском в стену, но вовремя сумел удержать равновесие. Молодое тело, а раскисло хуже моего прежнего.
У Бутурлина моё состояние не вызвало никаких чувств. Ни сострадания, ни раздражения. Хотя, быть может, он просто очень хорошо всё это скрывал.
— Идём, — велел он. — Карета ждёт.
Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Уверенный, что я последую за ним. И я последовал. А что мне остаётся? Пока что Бутурлин — это единственный человек, который может послужить хоть каким-то проводником в этой новой для меня реальности.
И, судя по всему, Пётр Кузьмич не желает мне зла. Как раз наоборот. Иначе бы он не стал платить и поручаться за меня. Эх и паршиво же… Не люблю я оставаться в долгу. Как только адаптируюсь, надо бы сразу сочинить, как вернуть ему эти деньги. Реабилитироваться.