Стук повторился, а потом дверь распахнулась. На пороге стояла простоволосая и босая герцогиня в светлом домашнем платье. Совсем как я.
— Есть разговор, — она шагнула в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. На лице Дженнет был тот же страх, что и на моем, словно я смотрелась в зеркало. Не тот ужас, от которого бежишь сломя голову, а всего лишь испуг, сродни тому, что испытываешь, сворачивая в коридор и натыкаясь на темную фигуру; в первый момент ты не можешь сообразить, кто это: брат или призрак дедушки.
— Что… что случилось?
— Пока ничего. — Она выдохнула. — Свет в коридоре не горит, хотя слуги так и бегают. И как видят в такой темноте? Пока дошла, чуть не поседела. — Она натянуто рассмеялась. — Говорю, как моя бабка.
Я подняла книгу и положила на стол около подноса с давно остывшим ужином. Присутствие герцогини в моей комнате странным образом успокоило, по крайней мере, бегать из угла в угол и каждую минуту выглядывать в окно больше не хотелось. То, что в одиночестве казалось едва ли не естественным, сейчас виделось совершенной глупостью.
— Что ты думаешь об этой Цисси? — вдруг спросила девушка.
— Ничего не думаю. — Я пожала плечами, вспоминая целительницу, но вместо этого перед глазами появился выгибающийся Мэрдок. — А почему я должна о ней думать?
— Потому что она любовница князя, — выпалила Дженнет и, надо отдать должное, покраснела, в первый раз на моей памяти.
— Даже если и так, что с того?
— Ты очень умело притворяешься дурочкой.
— Ты тоже, — парировала я.
Целую минуту мы смотрели друг другу в глаза, а потом герцогиея примирительно добавила:
— Мы не с того начали. Я знаю эту Цисси, — Дженнет скривилась. — Вернее, не я, а маменька. Десять лет назад о ней судачил весь двор. Цецилия Оройе, она не просто южанка, она родом из степи за Саламандской пустошью. Кажется, одна из дочерей тамошнего князя или хана, не знаю, как они там называют местных царьков. Владений с ноготок, а в князи лезут.
— Тебе не нравится она сама или ее происхождение?
— Все вместе, в комплекте, так сказать. Она совершенно не уважает наши законы. Представь себе, приехала учиться на целителя, хотя зачем это ей, ума не приложу, каждый день копаться в грязи… бррр… — Герцогиню передернуло.
А я снова вспомнила метавшегося на кровати Мэрдока, кровь на покрывале и искаженное от боли лицо. Грязь — это кровь, пот, слезы? Именно так. Что же меня задело? Выражение «копаться в грязи» или тон, которым это было сказано? Но ведь если бы целительница этого не делала, сокурсник мог и не дожить до рассвета. До сих пор нет уверенности, что доживет. Интересно, а нас известят, если Мэрдок умрет? Надо было приказать информировать о любых изменениях. Или попросить.