— Я — только руки… — ляпнул я и снова закатился.
И Ильсора прыснула:
— Ну он забавный, да?
— Успокойся, Валиен, всё, — тихонько сказал Рошер.
Я выдохнул.
— Спасибо. Ты помог прям.
— Пойдём в купе, — сказал Рошер. — Попьёшь водички, станет полегче, — и обернулся к Ильсоре: — Это, конечно, действенно… но ты же знаешь, малюточка, что нам не так просто справляться.
— Знаешь, — сказала Ильсора, — я уже два раза попадалась. Когда сначала кажется, что всё ничего, а потом начинаются всякие сопли… мерзость. А я должна понимать, с кем имею дело.
— Ты же знаешь, что он наш друг, — сказал Рошер.
— Может, и ваш, — сказала Ильсора и сморщила нос. — Но пока не мой… а вообще он очень ничего. Обычно бывает сильно хуже.
— Ему отдышаться надо, — сказал Рошер.
Ильсора пожала плечиками и улетела в купе королевы.
— Ну что, — сказал мне Рошер, — жив?
Я мотнул головой. Приходил в себя потихоньку.
— Ну, так… почти. Но понял намного больше. Как ты вообще жив-то остался, сюпруг?
— На меня по-другому действует, — грустно сказал Рошер. — У меня что-то вроде молитвенного экстаза случилось. До слёз. Тебе повезло ещё.
— До сих пор рыдаешь? — спросил я. Очень ему сочувствовал.
— Уже нет, — Рошер улыбнулся. — Научился смеяться, очень отпускает. Тот мордобой на чердаке помог сильно. Но сначала было… сложно… и конфетка злилась. А сделать с собой ничего не мог. Но… ты понимаешь.
— Я понимаю, — сказал я. — Не любить вообще невозможно.
Рошер кивнул.
— Девушкам, наверное, проще, — сказал он. — Мамочку вот вообще нисколько не дёргало… я думаю, ей никогда тяжело не было. Или леди Джинере. Да вообще всем заграничным принцессам. Никогда не слышал, чтобы кому-то из них с нашими королями не жилось. Королям бывало плоховато, а принцессам — порядок.
— Девушкам можно, — сказал я. — И плакать, и молиться, и хохотать… когда девушка плачет — её просто жалеть хочется. А когда кто-нибудь из нас — скажут, что сопли развесил. Тем более, когда вот так… вроде без повода… от одной благодати.
— Но ржать помогает, — сказал Рошер. — И оплеухи тоже, как ни странно. Всё становится чётче. А с малюткой ты, всё-таки, осторожнее. Она — экспериментатор ещё тот. До беды не доэкспериментируйте.
Здраво, конечно. Здраво.
Для нас с Лэриком были приготовлены отдельные купе, но мы все сидели у Глейзы и Рошера, которым особые апартаменты устроили, на четверть вагона почти. Там было очень хорошо — ну и вообще в поезде было очень хорошо. Как-то особо хорошо. Свободно дышать.
Я даже сравнить ни с чем не могу. Совсем свободно.
И августейшие отдыхали. Глейза посвежела, улыбалась чаще, глаза заблестели — всего-то за день. И Лэрик улыбался чаще. Рошер, по-моему, тоже отдыхал, потому что Глейза отдыхала. За последний день в Святой Земле мы потратили так много сил, что даже говорить было тяжело — при том, что хотелось поговорить, многое обсудить… Но мы как-то дружно решили, что успеем.