— Только я не могу больше. Я согласился на это… только ради Мики. Но это уже не помощь. Это просто грязь. Я не хочу уничтожать Юто. Он хороший человек.
Кобаяси засмеялся — сухо, без капли веселья.
— Хороший человек, — протянул он. — Хочешь, я расскажу тебе, сколько стоит «хорошесть» в этом городе? Сколько она весит на весах корпорации? Ноль. Пустота. Я делаю ставки на людей, Акира, не на мораль.
Он сделал шаг ближе. Акира отшатнулся.
— Мы договорились. Ты получил деньги. Потратил. А теперь решил выскочить? — Его голос стал ниже. — Ты хоть понимаешь, что ты запустил? «Золотая Вилка» — это момент. Тогда мы нанесём удар. Ты всё испортишь, если начнёшь раньше.
— Я верну тебе деньги, — резко сказал Акира. — Всё. До йены. Просто… просто оставь меня в покое. Я не могу так больше. Мне снится, как я режу рыбу и она шепчет голосом Юто. Я не повар, я… я стал чёртовым крысой.
Он дёрнулся было за карманом, но Кобаяси поднял руку.
— Не надо. Это не про деньги. — Он усмехнулся, но глаза оставались безжизненными. — Это про слово. Про страх. Ты был инструментом. Ты — актив. А теперь хочешь уйти? Просто так?
Из темноты позади него послышалось рычание. Глухое, хриплое, как будто сама ночь застонала.
— Тебе надо кое-что понять, Акира, — сказал Кобаяси. — Из моей игры не выходят. Никогда.
Из тени вышла собака. Огромная, чёрная, с блестящей шерстью и глазами цвета пепла. Она приближалась медленно, как будто знала, что торопиться некуда.
Акира сделал шаг назад. Потом ещё. Сердце грохотало в ушах. Он помнил, как Мика гладила уличных кошек и говорила, что животные чувствуют, кто добрый. Эта собака смотрела на него так, будто знала всё: и про пересоленный соус, и про подгоревшую рыбу, и про конверт, вжатый в руки.
— Кабояси… — начал он. — Не надо…
Но Кобаяси уже смотрел мимо него, в пустоту.
— Покажи ему, что значит нарушить сделку.
Пёс прыгнул.
Акира успел закрыться рукой, но клыки впились в плечо. Он закричал, упал, боль обожгла тело, будто в вену влили расплавленное стекло. Он пытался отбиться, пнул собаку коленом — она отпрянула, но сразу снова бросилась, лапы ударили по груди, когти рванули ткань. Он катился по мокрому асфальту, кричал, а рядом кто-то смеялся — или это был просто ветер?
— Достаточно! — наконец скомандовал Кобаяси.
Пёс остановился, дыхание вырывалось из его пасти паром. Он стоял над Акирой, как хищник над падалью, но глаза были спокойные. Почти человеческие.
Кобаяси подошёл, склонился. Его лицо оказалось рядом.
— Ты сам выбрал это, — сказал он. — Не путай раскаяние с отвагой. Ты теперь в долгу не у меня. У игры.