— А Тео?
Грэгорик отвел взгляд. Пальцы свело: я с такой силой сжимала ленту, что та едва не рвалась. Почему он молчит?
— Есть подозрение, что король и те, кто ушел с ним… погибли. Мне жаль.
Я смотрела на оборотня и продолжала улыбаться. Как это погибли? Тео не мог, он обещал! Твердил, что армия нежити — пустой звук для дюжины ишхассов, которых ждут дома. Он обязан вернуться: ко мне, к работе. Ему есть куда возвращаться, как зверь внутри него это допустил?
Лента выскользнула из пальцев. Мне казалось, шелк ударился о доски с грохотом набата. Можно ли услышать звук соприкосновения ткани с полом? Не знаю, но в ушах звенело.
Я хихикнула.
Шутка.
Неудачная, глупая шутка! Грэгорик просто меня разыгрывает.
Уже в голос смеясь, я вглядывалась в лицо оборотня. Ну же! Скажи, что это прикол «за горсть медяшек».
Скажи!!
Мужчина сочувственно молчал, пока я заходилась в хохоте. Хотелось выкрикнуть, что он лжец, что он ошибся, что этого не может быть… но в голове воцарилась ледяная пустота. Редкие гости таверны начали оборачиваться в нашу сторону.
Я подобрала ленту с пола. С трудом сглатывая подступившую к горлу тошноту, ткнула ею в сторону Грэгорика.
— Как это погиб? Вот, видишь? Я же вышиваю. Вышиваю!
Оборотень молчал. Жестокая шутка затянулась или все же?.. В глазах защипало, на губах стало солоно — резкая боль от собственного укуса немного отрезвила.
Значит, правда? Все-таки правда?
Грэгорик резко подался вперед. Подхватил меня вместе со стулом, или мне так показалось, и понес наверх, к жилым номерам в башне. Сознание работало обрывками. Куда? Зачем? Краем глаза я отметила, что мой «уход» на руках мужчины не останется незамеченным. Завтра поползут новые слухи. Они дойдут до Тео…
Мысль об ишхассе вызвала новый виток истерики.
Я была слишком уверена: Эмерти вернется при любом раскладе. Он казался настолько монолитным и жестким, что скорее рухнул бы мир вместе со всеми богами, чем Тео нарушил бы слово.
Грэгорик плечом толкнул дверь, внося меня в чьи-то покои — кажется, Ирны. Он даже не потрудился запереться: бросил меня, все еще захлебывающуюся смехом, на кровать и, сев рядом, больно тряхнул за плечи.
Головой я понимала: истерика бессмысленна, она не воскресит Тео. Но остановиться не могла. Смех мешался с воем, вырываясь из груди рваными стонами.
Пять лет назад, очнувшись в чужом мире, я не проронила ни слезинки, знала, что стоит дать слабину, и воспоминания раздавят меня. Когда думала, что Тео предал, я часами сидела в ванной, до крови кусая полотенце, лишь бы соседка не услышала всхлипов. Я всегда была сильной. Рассудительной. Смелой.