Елисей сначала продолжал воевать с физикой, но потом пошёл от собственной массы. Где можно — прикрывался матом. Где проход узкий — просто врывался телом так, что сдвигал преграду и открывал себе линию. До финиша пацан дошёл почти чисто.
Добрыня же становился всё противнее. В хорошем смысле. Он начал читать установку, подмечать паузы между выстрелами, угадывать, когда я веду вправо, когда беру ниже или выше. Однажды вообще стащил с себя футболку, бросил её влево, а сам ушёл вправо за долю секунды до выстрела. Мяч попал в тряпку, рыжий завопил от восторга, а я подумал, что среди моих несчастий завёлся один очень полезный мозг.
Через полчаса у всех четверых на руках, плечах и боках проступили красные пятна. Особой красоты это им не добавляло, зато теперь в пацанах проснулся азарт.
— Ещё раз! — крикнул Мирон, едва выровняв дыхание.
— Сдурел? — огрызнулся Елисей. — Я сейчас сдохну тут.
— Не сдохнешь, — ответил за него Ярик и сам удивился, что это сказал.
Добрыня сидел на корточках, тяжело дышал, но глаза у него блестели.
— Если пустить нас двоих с ним, — он ткнул пальцем в рыжего, — мы пройдём быстрее. Он будет от мячей уворачиваться, а я подсказывать маршрут.
— А я? — тут же вскинулся Елисей.
— И я хочу! — вклинился дрищ.
Я поставил последнюю задачу:
— Финальный заход. Выходите все четверо.
Смотрите друг на друга. Если один тупит, второй подхватывает. В игре вас четверо, пацаны, и выигрывать вы будете тоже вчетвером. Пошли.
На этот раз они двинулись уже совсем иначе. Рыжий рванул первым и увёл на себя два выстрела, специально качнув меня влево. Очкарик в этот же миг сдвинул мат, создав коридор. Толстый влетел в него, прикрывая собой дрища, а тот скользнул в низкий проход и успел дёрнуть за край лавку, освобождая следующий участок. Всё это выглядело ещё сыро, с запинками, с лишними движениями и кряхтением. Однако это уже был не сброд из четырёх случайных тел. Это начинало походить на связку.
Я стрелял всерьёз, не играя в поддавки.
Пару раз всё же достал рыжего, толстому попал в плечо, а очкарика царапнул по бедру. Ярика зацепил вскользь в локоть, и он зло рыкнул, будто это уже стало делом принципа. Зато до конца они дошли. Все четверо и почти одновременно.
На финише пацаны рухнули на маты кто как упал — руки в стороны, ноги раскинуты, грудь ходуном. Лица у всех были мокрые, красные, но счастливые.
Я сходил к стене, поднял бутылку воды, открутил крышку и медленно вылил на них сверху.
— А-а! — взвыл Мирон, подскакивая. — Холодная же!
Елисей лежал и только тяжело моргал.
— Я вас ненавижу.