Империя, которая для мужика раньше заканчивалась околицей его деревни, вдруг стала осязаемой. Она проходила через его огород медной проволокой. И он чувствовал себя ее частью. Частичкой огромного механизма, который готовится к схватке.
— Продолжайте, отче, — сказал я, оставляя щедрое пожертвование на храм. — Скоро война. Лютая война. Нам нужно, чтобы каждый мужик знал: телеграфный столб так же свят, как и пограничный.
— Не извольте беспокоиться. За Веру, Царя и Отечество — это у нас в крови. А теперь еще и за телеграф.
Выйдя из церкви, я увидел небольшую толпу. Люди не расходились, увидев мой экипаж. Но в их взглядах я не нашел привычной угрюмости или страха перед начальством.
Они смотрели на меня с любопытством и… надеждой?
Ко мне шагнула женщина в чистом платке, держа за руку чумазого мальчугана.
— Барин, — поклонилась она в пояс. — Дозволь спросить.
Захар напрягся на козлах, но я сделал жест рукой — спокойно.
— Спрашивай.
— А правда, что сызнова набор будет? На завод, что под Тулой? Мой старший там уже, пишет — грамоте обучили, в мастера выбился. Младшой вот подрастает, — она кивнула на мальчишку. — Тоже смышленый. Возьмете?
— Если голова на плечах есть и руки не крюки — возьмем, — громко ответил я, обращаясь ко всем собравшимся. — Нам сейчас каждый мастер на вес золота. Империи нужны не холопы, а рабочие люди. Строить будем много. И платить будем честно.
По толпе прошел одобрительный гул.
— Спаси вас Христос, Егор Андреевич! — крикнул кто-то из задних рядов. — Дай Бог вам здоровья! Защитники вы наши!
Я сел в экипаж, чувствуя, как к горлу подкатывает странный ком.
Я — защитник? Я «попаданец», который попал сюда и не знал как тут выжить… а сейчас, выходит, что государство спасаю от войны, которая еще не наступила…
Но глядя на этих людей, я вдруг понял одну простую вещь. Для них я перестал быть просто странным барином с причудами. Я стал символом. Символом того, что жизнь может быть другой. Что можно жить не в грязи и безнадеге, а строить что-то великое. Что есть сила, способная защитить их от того страшного, что надвигается с Запада.
Они чувствовали приближение грозы. Они видели, как мимо идут полки, как везут пушки. И они хватались за мои столбы, за мои заводы, как за якорь, который не даст этому миру перевернуться.
— Трогай, Захар, — тихо сказал я.
Мы покатили дальше, к Москве. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная нить телеграфа. На столбах сидели птицы. А внизу, на земле, кипела жизнь.
Работа по реквизициям, о которой говорил Каменский, шла полным ходом. Но это не было грабежом. Это была мобилизация. В каждой кузнице, где теперь делали скобы для моих столбов, в каждой ткацкой, где шили плащи для монтёров, люди чувствовали себя причастными к общему делу.