Это было огромное преимущество.
Я отошёл от окна, зажёг лампу на столе — ту самую механическую лампу, которая когда-то казалась мне вершиной достижений. Теперь она выглядела почти примитивной по сравнению с телеграфом. Но обе они были звеньями одной цепи. Цепи прогресса, которую я тянул вперёд изо всех сил, звено за звеном.
Взял перо, обмакнул в чернильницу. Начал писать подробный план демонстрации. Каждая минута должна была быть продумана. Каждое слово — взвешено. Каждый жест — точен.
Через неделю я либо войду в историю как человек, давший России телеграф, либо останусь чудаком-изобретателем, потратившим казённые деньги на бесполезную игрушку.
Третьего не дано.
Утро восьмого августа выдалось прохладным, с той особенной, хрустальной прозрачностью воздуха, которая бывает только в конце лета, когда зелень ещё густа, но в небе уже чувствуется приближение осени. Ретрансляционная станция в Помахово — наш главный форпост на пути к Москве — была подготовлена так, словно мы ждали визита самой императрицы.
Впрочем, гости, чьи экипажи один за другим въезжали на утоптанный двор станции, по важности уступали разве что монаршей особе.
Я стоял на крыльце, поправляя манжеты сюртука. Волнение, которое я давил в себе последние дни, никуда не делось. Оно свернулось тугим, холодным узлом где-то под солнечным сплетением. Сегодня решалось пусть и не всё, но очень многое. Либо мы триумфаторы, открывшие новую эру, либо шарлатаны, потратившие казённые деньги на бесполезную игрушку из проволоки и деревяшек.
Первым из кареты вышел генерал Давыдов. Он был в парадном мундире, при орденах, и выглядел внушительно, но в его взгляде я уловил тень беспокойства. Он поставил на меня свою репутацию перед военным министерством, и провал ударил бы по нему не меньше, чем по мне.
Следом показались чиновники из Петербурга. Их было трое — господа в строгих вицмундирах, с лицами, на которых застыло выражение вежливого, но глубокого скептицизма. Они приехали не восхищаться, они приехали проверять и, возможно, закрывать. Среди них выделялся статский советник Корф — сухой, желчный человек, который, по слухам, считал даже паровые машины «дьявольским искушением».
Замыкал процессию Иван Дмитриевич. Он вышел из своей неприметной коляски, кивнул мне едва заметно. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я знал: его люди проверили каждый куст вокруг станции на версту в окружности. Безопасность была обеспечена.
— Господа, — я шагнул навстречу, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Добро пожаловать на станцию связи «Помахово». Сегодня мы покажем вам будущее.