Старик шагнул к Грэнтэму и схватил его за грудки обеими руками. Хватка была такая, что рубашка Грэнтэма затрещала по швам. Старик оказался тяжелее его фунтов на тридцать, и эти тридцать фунтов состояли не из жира, а из мышц, наработанных за три десятилетия у станка. Он притянул Грэнтэма к себе и замахнулся правой рукой.
— Nie bij mojej córki! (Не бей мою дочь!) — прорычал он, и голос у него был такой, что даже Хиггинс, стоявший у двери, отшатнулся.
— Он вооружён! У него оружие! — заорал один из молодых полицейских идиотов от входной двери.
Никакого оружия у старика не было, если не считать большую мозолистую ладонь, тяжёлую такой можно гвозди забивать. Это я видел отчётливо, потому что стоял в трёх шагах. Но в тёмном коридоре, ночью, на нервах, крик «он вооружён» сработал так, как и должен был сработать.
Грэнтэм вырвался из хватки, отступил на шаг, выхватил из кобуры револьвер и выстрелил.
Один раз, но этого достаточно
Старик отпустил Грэнтэма и посмотрел вниз, на своё правое плечо. Рубашка на плече стала темнеть стремительно, как будто кто-то выливал на неё краску из ведра. Он посмотрел на Грэнтэма, потом на дочь, потом его колени подломились, и он сел на пол, а затем завалился на бок, схватившись левой рукой за правое плечо. Между его пальцами потекла кровь, тёмная и густая, и на полу вокруг него стала расползаться лужа.
Дочь закричала и бросилась к отцу. Марек рванулся в наручниках, но Хиггинс удержал его за плечо. В коридоре стало тесно, шумно и суматошно.
Грэнтэм стоял с револьвером в опущенной руке и смотрел на лежащего старика. На лице у него не было ни испуга, ни раскаяния, ни даже особого напряжения. Это было лицо человека, который сделал привычную работу и не видит в этом ничего из ряда вон выходящего.
— Ублюдок напал на офицера полиции и оказал вооружённое сопротивление, — произнёс Грэнтэм ровным голосом, ни к кому конкретно не обращаясь и его тон резко контрастировал со словами.
Произнёс он это так, как читают вслух заранее написанный текст. Формулировка была гладкая и готовая, и мне она не понравилась именно своей готовностью.
Хиггинс смотрел на Грэнтэма. Потом перевёл взгляд на старика на полу. Потом снова на Грэнтэма.
— Он не был вооружён, — сказал Хиггинс негромко.
— Он напал на меня, — ответил Грэнтэм и спокойно убрал револьвер в кобуру. — Всё записано. Вооружённое сопротивление.
Хиггинс больше ничего не сказал. Он был сержантом детройтской полиции, Грэнтэм же прикомандированным офицером из другой юрисдикции и они оба были полицейскими. Одна порода, одна форма, одно содержание. Спорить с коллегой посреди ночной операции, да ещё при федеральных агентах, Хиггинс не собирался, и я его за это не осуждал. Каждый в этой машине знал свою роль и не собирался выходить за её пределы.