Мужчина, отворив передо мной дверь в полумрак, произнес:
— Это твоя комната.
Я оказалась в помещении, которое в отеле «Пэлэй де ла Мажи» должно было служить мне временным жильем. Оно оказалось еще более аскетичным, чем те скромные условия, что я знала в приюте Лейлы. Здесь не было ни единого окна, пропускающего дневной свет. Единственным предметом мебели, помимо узкой кровати, был комод, который, по всей видимости, должен был выполнять роль рабочего стола. Дополнял обстановку одинокий стул. Вскоре мне довелось испытать его на прочность, и я с тревогой обнаружила, что одна из его ножек отсутствует. Сидеть на нем было так же рискованно, как пытаться уснуть на тонкой жердочке, балансируя на грани падения.
— И что же мне предстоит здесь делать? — выдохнула я, внутренне готовясь к худшему развитию событий.
Мой работодатель бросил взгляд за порог, словно оценивая обстановку, и ответил:
— В твоем распоряжении ведро и швабра. Тебе предстоит ежедневно наводить чистоту, убирая полы во всех помещениях. Частота и объем работы будут определяться моими указаниями.
Мне не хватало конкретики. Кем бы я не была до своего злосчастного пробуждения на площади Рев, мне однозначно была свойственна детальность, отчего я любила представлять себя ученым, что пропорциями измеряет ингредиенты, прежде чем смешать их воедино. Поэтому, столкнувшись с неопределенностью, я не могла не задать уточняющий вопрос:
— Речь идет о комнатах или о коридорах?
Мужчина, словно разочарованный моей неспособностью уловить очевидное, покачал головой и с легкой усмешкой ответил:
— Что именно вызывает затруднение в слове «везде»?
Не дожидаясь моего ответа, он взглянул на часы, покоившиеся на серебряной цепочке, и спохватился:
— Ах, что это я тут застрял… Пора двигать отель!
С этими словами мужчина в спешке удалился, оставив меня в недоумении. Лишь спустя мгновение до меня дошло, что я даже не удосужилась узнать имя своего работодателя.
Опустившись на край кровати, которая издала протяжный, жалобный скрип, я уставилась на закрытую дверь, затем на ведро со шваброй. Нахлынувшая тоска была столь сильна, что я почувствовала себя ребенком, внезапно отнятым от материнской груди.
За все время, что пробыла в приюте, мне ни разу не приходило в голову лить слезы. Всему «виной» был бодрый нрав Лейлы и ее милых постояльцев. Даже в пылу негодования и раздражения, все переводилось в шутку. Я чувствовала себя частью их большой семьи и мне было там по-своему комфортно.
Да, приют был в плачевном состоянии, его постоянно собирались сносить, но Лейла обладала удивительным даром: она умела преображать убогость, затыкать дыры чем придется и создавать атмосферу тепла и дома буквально из ничего.