Я долго молчала. Птицы орали над головой, дети визжали на площадке, а я сидела и думала, что ответить человеку, который однажды разбил мне сердце, а теперь просит разрешения вернуться хотя бы на порог.
— Я позволю, — сказала наконец я. — Но на моих условиях. Ты будешь видеть Веру, когда я скажу. Так часто, как я разрешу. Никаких внезапных визитов, никаких попыток настроить дочь против меня, никаких обещаний, которые ты не сможешь выполнить. Одно нарушение — и ты исчезаешь из нашей жизни навсегда. Понял?
— Понял, — сказал он без единой паузы.
— И ещё кое-что, — добавила я, поднимаясь со скамейки. — Мы не друзья, Дима. Мы не семья. Мы — двое людей, у которых есть общий ребёнок. И всё. Никаких игр больше не будет.
Он посмотрел на меня долгим, тёмным взглядом — тем самым, который когда-то обещал мне и боль, и наслаждение, и всё сразу. И тихо, почти шёпотом, ответил:
— Ты в этом уверена?
У меня перехватило дыхание. Я знала этот голос. Знала этот взгляд. Так он смотрел на меня раньше — перед тем, как взять. Перед тем, как подчинить. Перед тем, как заставить меня забыть собственное имя.
Я не ответила. Просто повернулась и пошла к Вере, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. И ненавидела себя за то, что сердце колотилось быстрее. За то, что тело помнило. За то, что три года самоконтроля треснули по швам из-за одного его взгляда.
— Мам, а дядя завтра придёт? — спросила Вера, когда я усаживала её в коляску.
— Придёт, — ответила я. — Обещал же.
— Хороший дядя, — заключила дочь и зевнула.
Хороший дядя. Если бы она знала, каким он был. Каким он мог быть за закрытыми дверьми. Каким он был со мной — до того, как всё рухнуло.
Я везла коляску по аллее и думала о том, что только что соврала самой себе. Игры закончились? Нет. Они даже не начинались заново. Но он уже сделал первый ход.
И моё тело, предатель, откликнулось на него раньше, чем разум успел вмешаться.
Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом аллеи.
Кира. Моя бывшая жена. Женщина, которая только что выставила мне ультиматум с каменным лицом, а потом — на секунду, всего на долбаную секунду — дала трещину. Я видел это. Чувствовал. Её дыхание сбилось, когда я сказал: «Ты в этом уверена?»
Она не ответила, но ответ был в том, как дрогнули её ресницы. В том, как она слишком быстро развернулась и ушла.
Я знал этот язык. Я читал её тело три года назад — и, оказалось, не разучился. Кира могла сколько угодно строить из себя ледяную королеву, но внутри у неё всё ещё горел тот самый огонь, который когда-то притянул меня к ней, как мотылька. Огонь, который я сам же попытался потушить одной-единственной фразой.