«Бом, бом, бом, бом, бом» — отбарабанил пистолет-пулемёт, посылая короткую очередь в Маннергейма, который при виде меня вскочил со стула и лихорадочно дёргал клапан кобуры с револьвером. «Слишком яркие вспышки при выстреле из-за короткого ствола. Надо ставить пламегаситель», — успел подумать я, краем глаза заметив угрожающее движение слева и, не глядя, взмахнул топором. И только затем развернулся.
Незнакомый мне гвардеец, выронив оружие, схватился за рану на лице и, подвывая, смотрел на меня безумными глазами. При ударе лезвие топора распороло лицо от щеки до щеки, попутно отрезав нападавшему часть языка. Из-за чего он не подвывал, а сипел, хрипел и булькал, захлёбываясь кровью.
«Бом» — выстрелил я гвардейцу в лоб, прерывая его мучения. И, оглядев зал, в который уже ломились мои соратники и бойцы, вернулся к телу Маннергейма. Попинал его сапог, забрызганный кровью, своим ботинком. После чего наклонился и проверил пульс. Коего и не обнаружил.
— Ну вот, а то переговоры он хотел устроить, — попенял я Артуру Усениусу. — Выводите заложников и возвращайтесь. — Ялмар, пусть твои люди встанут в коридоре, а ты дверь поохраняй. Мне надо с парнями за жизнь поговорить, — обратился я к Стрёмбергу.
Мой главнокомандующий пионерскими силами в ответ только козырнул и принялся раздавать указания. С заложниками пришлось повозиться. Устроенная мной публичная и кровавая казнь настолько шокировала народных избранников, что почти всех пришлось приводить в чувство при помощи нюхательной соли. Я даже и представить себе боялся, чего они наговорят прессе или напишут сами, как только окажутся вне здания.
Дождавшись, пока стрелки Стрёмберга под руки выпроводят женщину-депутата Айно Форстен и такого же бледного главу либералов Акселя Лилле, я закрыл дверь и подошёл к своим друзьям.
— Ругать нас будешь? Но мы же хотели как лучше, — просипел Микка, которому тоже было плохо при виде двух свежих мертвецов, лежащих в лужах своей крови и испражнений.
— Хотел. Но передумал, — кивнул я. — Просто предупрежу вас. Ещё один такой заговор во благо меня — и вы идёте своей дорогой, а я своей. Вы, господа, не забыли ли, случаем, что у нас всё коллегиально? На доверии. Почему я должен быть с вами откровенен, а вы меня обманываете?
— Всё понял, осознал, исправлюсь, — тут же доложил Артур Усениус, вытянувшись по стойке смирно. — Матти, извини меня, дурака. Это я всё придумал.
— Ладно, ты придумал, а чего же тебя эти остолопы не остановили? — кивнул я на Йокинена и Гюллинга.
— Микка был против, — тут же признался Гюллинг. — Это я с Артуром его уговорили ничего тебе не говорить.