У меня двойственное ощущение — мне сегодня не хочется никого находить, но я должен искать.
Следующими на осмотр были дохренаэтажные новостройки.
«Пять, шесть, семь…» — начал я считать этажи, попутно ища тепловые пятна. — «… двадцать пять. Да, дохрена».
Дворик тут говённый — маленький какой-то, заставлен машинами, которые никуда не уехали, ещё и с микроскопической детской площадкой. Человейник какой-то.
Я рос в нормальном дворе, построенном ещё в СССР, с нормальными условиями — я знал многих пацанов и девчонок, живущих по соседству, в раннем детстве мы часто играли вместе, а потом это всё прекратилось. Постепенно, как-то само…
Тут же складывается впечатление, что во двор особо не выйдешь, с людьми не пообщаешься — будто сам дом предполагает, что ты всё своё свободное время проведёшь в этой бетонной конструкции, в одиночестве или в кругу немногочисленной семьи. Я бы не хотел здесь жить, и пофиг, что Москва.
«Ещё и сраные заборы…» — подумал я, перелезая через ограду.
Обзор, из-за деревьев, не до конца лишившихся листвы, маленький. Тут мне в голову приходит отличный план, надёжный, как китайские часы — нужно забраться на эту дохренаэтажку и посмотреть на окрестности с неё. Это же логично — Таблеткин говорил, что в неизвестной местности надо стараться предварительно проводить рекогчтототакое с господствующей высоты.
«Реконкистадоровку…» — попытался я вспомнить. — «Реканистировку… А, в жопу — разведку».
Захожу в 1-й подъезд и начинаю томительный подъём по лестнице.
«Таблеткин говорил, что рекончтототам — это не совсем разведка», — вспомнил я. — «Разведка — это общее понятие, а вот эта штука — это конкретный вид деятельности, чтобы уточнить детали с карты. Короче, прикинуть расклады и потом думать, как действовать. Это, как раз, про нас».
Двадцать пять этажей спустя, нахожу вход на крышу. Дверь уже раздолбана кем-то решительным — выстрелом из дробовика в область замка, поэтому я беспрепятственно вышел наружу.
Здесь кто-то жил, судя по всему. Стоят палатки, есть кострище, пакеты с мусором, кастрюли и вёдра, посуда, стол и стулья.
Вёдра и кастрюли, как я понимаю, нужны были для сбора воды. И они полны дождевой воды, которая больше никому не нужна.
Подхожу к западному краю крыши и рассматриваю местность.
Но тут чисто, сколько ни пялься. Серые дома, серые улицы и серые машины.
Перехожу на восточный край — тоже глухо. Иду на юг — аналогично. Этот город мёртв…
А вот когда я перешёл на северную сторону, то охренел.
Между гаражами, которые я прошёл сравнительно недавно, движутся семь тепловых пятен, причём очень больших, но очень странных.